Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц

Ей — двадцать один, ему — тридцать восемь. Разница в возрасте не казалась чем-то особенным. Он выглядел моложе своих лет. А у неё — когда ей хотелось — появлялась такая утончённая манера держаться, что она казалась старше. Она была красива, ослепительно красива, и люди судачили. Но со мной она была ласкова, почти как старшая сестра. Папа девять лет был вдовцом, ему было одиноко, а она делала его счастливым.

Безымянный говорит:

— Он умер одиннадцать лет назад на Ямайке.

— Они ныряли с маской и трубкой с друзьями, с которыми познакомились там же, — с другой парой отпускников. Что-то случилось, никто не понял что; может, его подхватило отбойным течением. Вдруг его не стало рядом. Они метались, искали — и не нашли.

— Его тело вынесло на берег через три дня.

— Да. Коронер сказал, что причина смерти — утопление.

— Тело не привезли в Штаты?

— Нет. Только прах. Люсия велела кремировать его там. Тело… слишком разложилось за то время в тёплых карибских водах.

— Вас удивили условия завещания?

— Потрясли, ошеломили. Я знала, что у папы есть деньги, но не представляла, сколько. После налогов — десять миллионов мне, двадцать пять — Люсии.

— И что вы почувствовали?

— Если папа так захотел — значит, так и правильно. Да и вообще, сколько людей вообще когда-либо наследуют десять миллионов? Глупо было бы не быть благодарной. И я знала, что смогу приумножить эти деньги. Что и сделала.

Юджиния потеряла подвижность ног в пять лет, потеряла мать из-за рака в шесть и потеряла отца в девятнадцать. Но все эти утраты не испортили её солнечного нрава.

— Какой была Люсия с вами после оглашения завещания?

— Милая, но другая. Чуть-чуть… самодовольная. Слишком счастливая для вдовы. Она сказала, что всё, что принадлежит ей, принадлежит и мне, — что она всегда будет рядом.

— А потом?

Юджиния улыбается с горькой ноткой и говорит:

— Год она была очень значимой частью моей жизни. Десять лет назад она переехала в Сиэтл, где познакомилась со своим вторым мужем, — и с тех пор я о ней больше не слышала.

Колибри клювом выстукивает нектар в одном из красных цветов, украшающих лианы, взбирающиеся по столбам, что держат навес над патио.

— По телефону, когда я сказал, что занимаюсь смертью последнего мужа Люсии, вы не удивились, что я хочу вас увидеть.

Её удивительные лилово-синие глаза встречают его взгляд прямо.

— Та пара, с которой они ныряли… Люсия, рассказывая о них, чаще всего называла женщину Эйприл. Но три раза — не заметив, что сказала иначе, — назвала её Мэй. Муж Эйприл Мэй у неё всегда был Джонни. И у меня появилось чувство, что никакой пары не было — был только Джонни. И я подумала: а вдруг впервые мой отец встретил Джонни внезапно, под водой?

— Вы ни с кем не делились своими подозрениями?

— Папу мне было не вернуть. А потерять я могла слишком многое.

— Но её двадцать пять миллионов должны были быть вашими.

— Я могла потерять и больше, мистер Уокер. Я была беременна Фиби, скоро должна была выйти замуж за Кенни. Я боялась потерять их.

— Вы думаете, она способна на…

— После рождения дочери Люсия всё ещё была здесь, в Финиксе. Она возилась с малышкой, как любящая бабушка. Держа Фиби на руках, она смотрела на меня так, словно… Я и описать-то не могу. Я называла это взглядом Румпельштильцхена. Однажды, держа Фиби, она сказала, что видела бабочку, летящую ночью, — а это, по её словам, предвестие смерти. Я до смерти боялась даже обмолвиться о своих подозрениях. Смерть в колыбели легко подстроить, вам не кажется?

— Я так понимаю, вы никогда не дадите показаний.

— У меня нет доказательств. Я не хочу попасть Люсии на радар. Но если вы посадите её в тюрьму, мистер Уокер, — для меня вы будете героем.

Пока Безымянный идёт через дом к парадной двери, Юджиния подъезжает рядом на коляске. Он говорит:

— Если Джонни был подкупленным сообщником, интересно, где он сейчас.

— Не думаю, что это станет для вас зацепкой, мистер Уокер. Не думаю, что она оставляет незавершённые дела.

4

В двух днях и четырёхстах воздушных милях от Скоттсдейла, назвавшись Нэйтаном Броком, Безымянный ведёт чёрный «Кадиллак Эскалейд» сквозь позднеутренние пробки Лос-Анджелеса — к офисам «Колд Кокд Филмз» в Санта-Монике. Внедорожник оставили для него на парковке у терминала частной авиации в аэропорту Лонг-Бич; электронный ключ был спрятан в металлической коробочке, примагниченной к блоку двигателя.

Он не бывал здесь последние два года, и всё же отлично ориентируется, а значит, в период жизни, стёртый амнезией, он уже был знаком с Большим Лос-Анджелесом. Он подозревает, что этот барьер в памяти был создан намеренно — возможно, даже с его согласия.

Не каждый заказ требует, чтобы он убивал, но когда требуется — он убивает известных убийц, до которых закон не дотягивается или которых суд по той или иной причине оправдал. Хоть за его спиной и стоит грозная организация с колоссальными ресурсами, остающаяся для него загадкой, отпечатки пальцев у него удалены — ради его же защиты. Лучше не оставлять следов вовсе.

Офисы «Колд Кокд» занимают четвёртый этаж четырёхэтажного здания из гладкого тёмного стекла и нержавеющей стали.

Юная блондинка-администратор выглядит так, будто уже должна быть кинозвездой. Так же, как и смуглая красавица цвета полированного махагона, которая ведёт его в офисный блок Моргана Роскина, владельца продакшн-компании.

Огромный внутренний кабинет: белый мраморный пол, смягчённый ковром тончайшей тибетской шерсти; три стены из чёрного гранита, на одной — громадное полотно Роя Лихтенштейна ценой в миллионы; и исполинский письменный стол со стальной столешницей, совершенно пустой. Большой чёрный диван буквой «Г» и четыре удобных белых мягких кресла от Roche Bobois образуют зону, где обсуждают кинопроекты и накидывают сюжеты, не стесняя себя рамками.

Морган Роскин — сорок один, бритая голова, трёхдневная щетина, бледно-зелёные замшевые лоферы, узкие чёрные джинсы, чёрный пуловер и одна серьга — плюхается на длинную часть дивана, а Безымянный садится на короткую, и Роскин говорит:

— Значит, частный сыскарь.

Безымянный протягивает ему одну из четырёх гравированных визиток, оставленных для него в «Кадди».

— Я не вправе говорить, на кого работаю.

— Но ты пытаешься прижать эту шлюху, верно?

— Люсию Риккенбах, да.

— Риккенбах, значит?