Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц

Духи — если они есть, если за две недели её отсутствия они вошли в дом, — теперь поймут, что она не желает им зла; а значит, и они, в свою очередь, не станут тревожить её.

10

В восточной части часового пояса Центрального времени до темноты остаётся меньше часа. Миллионы комаров, укрывшихся в болотах, начинают дрожать в предвкушении мгновения — на закате, когда они поднимутся тучами, чтобы искать кровь.

С единственным пассажиром-человеком на борту ещё один «Гольфстрим V» разгоняется по полосе, отрывается от земли, набирает высоту, устремляясь ко всё более угрюмому свету, и будто взмывает над заходящим солнцем.

Обслуживание обеспечивают две бортпроводницы, тщательно отобранные для этой миссии по перечню требований, которым другие женщины в их профессии следовать не обязаны. Этот пятичасовой перелёт обещает быть интересным и, возможно, напряжённым.

11

Оставив чемоданы горничным, которые вернутся в понедельник, Люсия принимает душ, пользуясь душистым мылом с кокосовым ароматом, дающим густую пену. Ей нравится ласкать себя.

В йога-штанах и футболке, босиком, она ещё раз обходит дом — на этот раз без солёных крекеров. Ей не надоедает любоваться мебелью ар-деко, картинами, скульптурами Чипаруса, Мэншипа, Сандоза и Мартеля. Она точно знает, во сколько каждая из них обошлась её покойному мужу и какова нынешняя оценочная стоимость.

Майкл — Майки — оставил ей также дома в Санта-Фе, Вейле и Палм-Бич, а ещё двенадцатикомнатный пентхаус на Манхэттене. Во всех этих резиденциях — мебель и искусство стоимостью в миллионы.

Единственное, о чём она жалеет в истории с Майки Риккенбахом, — что не добралась до него, когда он был моложе, не смогла удержать его от раздачи миллионов на благотворительность и не велела убить его раньше. Она унаследовала семьдесят миллионов плюс дома и всё их содержимое, но, хотя Майки было всего пятьдесят четыре, к тому времени, как она его нашла, он уже успел раздать свыше двухсот миллионов.

Каждый следующий муж был богаче предыдущего, но все они были дураками: могли бы обогатить её куда сильнее, если бы не были заражены вирусом «хочу вернуть обществу».

К шести часам — всё ещё по времени Восточного побережья — она умирает с голоду. Она открывает банку сердцевин пальмы и заправляет их тридцатилетним бальзамическим уксусом. Выкладывает на тарелку паштет из гусиной печени и добавляет шесть изящных хрустящих хлебцев с дроблёным перцем — её любимых крекеров.

Она открывает охлаждённую бутылку дорогого шардоне — выпьет максимум два бокала, а остальное выльет в раковину. Когда дело касается её восхитительной фигуры, дисциплина у неё такая, какой не научит даже корпус морской пехоты, — не столько потому, что она собирается соблазнить четвёртого мужа (она ещё не решила), сколько потому, что ей и впрямь невероятно нравится ласкать себя.

Ужин она ест за отполированным кварцитовым островке на большой кухне — сидя на табурете, лицом к телевизору, который по команде с пульта выдвигается из потолка в удобное для просмотра положение. Ей приятно снова быть в Ла-Хойя, приятно быть такой богатой, как она есть, хотя вообще-то у неё должно быть больше, и особенно приятно, что ей не нужно делить ни этот миг, ни этот дом ни с кем.

Потом она щёлкает пультом телевизора — и её мир разваливается.

12

Её муж по телевизору. Майки. Майкл. Её мёртвый муж. Крупный план его глупого лица. По нему бегают странные, смещающиеся тени, то накатывает, то отступает метель помех, но сомнений нет — это Майкл. Он не просто на экране: он говорит с ней.

В его голосе есть какая-то странная пустота, хотя она узнаёт его без труда, узнала бы даже если бы он не звучал из того лица, что сейчас на телевизоре.

— Я жду тебя, Люсия. Ты пошла в дамскую комнату — и тебя не было так долго.

Что за херня? Этого не может быть. Она обошла дом с солёными крекерами. Это невозможно.

Она уже на ногах — и только сейчас понимает, что пролила бокал шардоне.

Сердце колотится. Она слышит собственное сердце — как кулак по толстой двери.

Майкл говорит:

— Я пытался тебя найти, но я не знаю, где я. Я больше не в Париже, я не знаю, где я, и я не знаю, где ты, но я чувствую, что ты рядом.

Она хватает пульт и пытается выключить телевизор, но он не выключается.

— Ты здесь, Люсия? Ты меня слышишь? Люсия? Люсия?

Нажимая кнопку переключения канала вниз, она пытается убрать его с экрана. На пятой попытке появляется ситком.

Другая женщина стала бы гадать, что только что произошло, возможно, даже усомнилась бы в собственных чувствах, непременно стала бы искать объяснения, альтернативные мысли о том, что её прежний муж прорвал завесу между мирами. Но Люсия давным-давно очнулась к холодной правде: мир — зловещая тайна, и в нём есть вещи, которые приходят и уходят во тьме, невидимые никому, — и не только во тьме. Сейчас июль, за кухонными окнами ещё светло, и она знает, что видела и слышала.

Звонит кухонный телефон. Настенный. Он звонит и звонит.

Люсия велит себе взять себя в руки. Она не какая-нибудь пресная домохозяйка, которая дни напролёт ждёт, когда муж вернётся из офиса. Она дерзкая, умная, беспощадная. Она лепит свою судьбу. Лепит с самой школы — с того времени, когда одноклассник из богатеньких поклялся в вечной любви и браке, получил от неё всё, чего хотел, получал снова и снова — а потом дал понять, что обещание жениться никогда не будет выполнено. Он был первым. Первой жертвой. Ей это сошло с рук. Никто не заподозрил. Она никогда не боялась убивать, а после первого убийства не боялась уже ничего.

Телефон всё ещё звонит. Он давно должен был уйти на голосовую почту.

Мир тёмный — да, и в нём всюду есть невидимое: измерения, силы, сущности. Но мёртвый муж не может причинить ей вред. Майки был слабаком. Богатый, влиятельный и во многом умный — но слабак и совершенно слепой на её счёт. Они все были слепыми слабаками, трусами, начиная с того школьного «жениха». Ни один из них при жизни не мог причинить ей вреда; и ни один из них после смерти не представляет угрозы, ни один не способен стать опасным духом.

Телефон продолжает звонить.

Даже если бы Люсия когда-нибудь умерла — чего она не предвидит, — она стала