С задержкой - Франк Тилье

Обервилье. Двадцать девять лет. Электрик. К сожалению, Элеонора не могла никуда нажать: личность его контактов – всего тридцать шесть – и содержание его публикаций были закрыты.

Нормальный парень, в отличие от Артура Фруско, чье имя приводило к тоннам сенсационных статей. Его странный взгляд, военный салют, который он сделал ей ранее... Натанаэль Машефер издевался над ней? Психопатическое поведение при некоторых формах шизофрении действительно существовало, и пациенты, страдающие этим заболеванием, были, без сомнения, самыми опасными. Как и у Максима Жиру, где-то глубоко в их болезни таилась злобная интеллигентность, желание манипулировать, разрушать. Было ли это у Машефера?

Она заперла дверь — даже здесь ее успокаивало то, что она заперлась — и позвонила в больницу, где лежал Фруско. На этот раз доктор Джамани был на месте. Ее соединили.

— Доктор Джамани.

— Я доктор Элеонор Урдель, UMD Ulysse, в Шамбли, в департаменте Уаз. Вчера я была в Музее искусства и разрыва, где встретила директора и вашего пациента Артура Фруско. Мой отец, недавно скончавшийся, приобрел несколько его работ около двух лет назад.

— Чем я могу вам помочь?

— Я занимаюсь мужчиной, недавно поступившим в психиатрическое отделение. Ему не больше 30 лет, он психотик, бредит и очень агрессивен. Диагноз еще не поставлен окончательно, но, по всей вероятности, он страдает параноидальной шизофренией с галлюцинациями о заражении паразитами. Во время нашего первого разговора он упомянул, как бы это сказать, некое существо. - Капитан. - Существо, упомянутое в названии картины вашего пациента: - Женщина и капитан. - Вам это о чем-нибудь говорит?

Наступила пауза. Элеонора поняла, что попала в цель. После долгих секунд молчания голос ее собеседника снова стал слышен.

— Это, наверное, просто странное совпадение.

— И это совпадение — причина моего звонка... Расскажите мне об этом капитане, пожалуйста.

Психиатр знала, что ее коллега не позволит ей ознакомиться с делом Фруско, поскольку никто не должен был иметь доступа к этим данным. Поэтому это был ее единственный шанс, и ей нужно было получить как можно больше информации.

— Когда Артур был в психиатрической больнице, Капитан — с большой буквы — был его кошмаром. Его палачом. Самым жестоким проявлением его параноидальной шизофрении.

Элеонора подошла к окну, выходящему во двор. Максима Жиру везли на еженедельную сессию сейсмотерапии — общей анестезии и электрошока. Ее собеседник продолжил:

— Коллеги из психиатрического отделения с трудом обнаружили его присутствие, потому что Капитан запрещает говорить о Капитане, а когда злится, бьет сильно. Очень сильно. Артур, наверное, один из тех, кто держит печальный рекорд по количеству дней, проведенных в изоляторе. Потребовались месяцы, чтобы подобрать лечение, способное успокоить его. Сегодня антипсихотические препараты и его молчание делают его дни терпимыми. Он раскрывается в творчестве, хотя его работы отражают беспокойство и насилие, которые постоянно живут в нем. Капитан все еще там, в уголке его головы. Он никогда не избавится от него окончательно. Он просто учится жить с ним.

Элеонора задрожала. Она все еще слышала шепот Натанаэля Машефера, вспоминала его испуганные глаза, вращающиеся в орбитах, как будто он видел существо, которое его пугало. Проявления его Капитана?

— По-вашему, это Капитан подтолкнул Артура Фруско к убийству Анжелик Менье?

— Фруско видел в Анжелике Менье зомби, которая хотела его убить, он был в бреду преследования, что вызвало патологическую защитную реакцию. Его рассудок был полностью уничтожен.

В его ментальной конструкции он не убил ее, он «устранил» ее, чтобы защитить себя. Капитан, вероятно, уже существовал, воплощая раскол его разума. Однако я не могу сказать, какую роль он сыграл в этом отвратительном преступлении...

— Я думаю, что ответ на этот вопрос дают его картины... Была ли у Фруско психиатрическая карта до того, как он совершил преступление?

— Нет, что было удивительно. Я имел возможность поговорить с его родителями вскоре после его помещения в психиатрическую больницу. По их словам, их сын никогда не проявлял никаких признаков психических отклонений. У него было вполне нормальное подростковое детство, и он рано начал работать. Они обедали вместе на Пасху, менее чем за три месяца до его безумного поступка, и не заметили ничего тревожного в его поведении. Артур был таким же веселым человеком, каким всегда был. Его болезнь развилась очень быстро. Вот и все, что я могу вам сказать.

Элеонора думала так быстро, как только могла. Она думала о том, что рассказал ей директор музея, о том, что его ложный отец был знаком с Артуром в молодости.

— Еще одно: вы знаете, где Артур провел детство?

— В деревне под названием Сен-Грегуар. Это недалеко от...

— Ренна, — прошептала она. — Я не буду больше вас утруждать. Спасибо.

Психиатр повесила трубку, потрясенная откровениями своего коллеги. Шизофреник вырос в том же районе, что и она. И ложный Дени Лиенар, очевидно, тоже был оттуда, что казалось логичным, поскольку он занял место ее настоящего отца: он должен был пересечься с ним каким-то образом.

Она переписала важные моменты их разговора в свой блокнот и положила его рядом с телефоном. Ее взгляд застыл на изображении на экране, на гигантской фигуре, которая возвышалась за Анжелик Менье, израненной. Фигура, готовая обхватить ее и увлечь в танце смерти.

Капитан...

33

Николя мчался на север. Тьма начала окутывать сельскую местность и затемнять лес, сжимая его автомобиль, как дьявольская рука. Фары освещали извилистую дорогу, уже покрытую легким ночным туманом. А было всего лишь 16 часов.

Вдруг по радио зазвучала песня Ника Кейва «Henry Lee. - Песня, которую они слушали в вечер смерти Одры. С первых же нот Николя выключил радио, но слова все равно проникли в его уши.

В ушах звучал голос П. Дж. Харви, чистый, кристально чистый.

В груди забилось сердце. Слова песен звучали все громче и громче. Когда лучи фар ударили по лобовому стеклу, Николя показалось, что он ничего не видит: все было расплывчато, размыто. Этот эффект напоминал ощущение от карусели, мчащейся на полной скорости.

В тот момент, когда звук клаксона ударил его по сознанию, он нажал на педаль тормоза. Красные огни седана удалялись в зеркале заднего вида, кровь стучала в висках. Его машина была на грани того, чтобы перевернуться в кювет. Николя, сжав руки на руле, пытался дышать.

Шум постепенно стих, голоса наконец замолкли, оставив место глубокому отчаянию. Через пять минут он смог продолжить путь, все еще находясь в потрясении. Эти