И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

Теперь ее больше некому было поддержать. Никки прерывисто вдохнула воздух и медленными, упорными движениями стерла красную тилаку, которую отец оставил на лбу покойницы. Кожа была ледяной.

Она перевела дух в коридоре, прислонившись спиной к стене. Повсюду пахло слишком чисто.

Вдруг он оказался рядом — убийца. Он следил за ней взглядом, трезвый и настороженный, испытывая смесь неловкости и подозрительности. Когда пришел врач, отец принялся бесконечно сетовать на свою судьбу и извиняться за то, что побеспокоил доктора в его напряженный рабочий день. Он забегал вперед, открывая двери, и казался ничтожным как никогда. Он даже смог выдавить слезу.

Врач работал быстро и механически, едва прикасаясь к матери. Это была откровенная халатность и равнодушие от начала и до конца, явно обусловленные этническим происхождением и социальным статусом покойной. Как только Никки вошла в комнату, он натянул простыню на лицо умершей и без лишних обследований заполнил свидетельство.

Крик протеста Никки замер, наткнувшись на очертания под простыней.

Уходя, врач с отвращением взглянул на ее побитое лицо, положил свидетельство о смерти на комод в прихожей и протянул отцу на прощание свою вялую, холеную руку. Никки выхватила свидетельство, ушла к себе и заперлась на ключ. Там она тихо плакала, пока все тело не начало изнывать от боли.

Потом она пыталась понять, к чему привело предсказание дукуна и что еще может быть впереди.

Это было слишком сложно, и день угас.

В среду утром она проснулась с тяжелой головой, проспав лишнее и чувствуя себя скверно; ее поразило то, какая вокруг стояла тишина.

Солнце еще не показывалось. Прошли почти сутки с тех пор, как она видела его в последний раз. Из дома на другой стороне двора доносились приглушенные звуки «Радио Вероника», возвещавшие о начале нового шумного дня. На цыпочках она нерешительно пошла по коридору. На пороге гостиной валялась пара обуви; она подняла ее, заглянула в комнату и натолкнулась на холодный, ничего не выражающий взгляд Беа. За ее спиной на самом краю дивана неловко скрючилась маленькая Милле. Тени вокруг ее глаз были размазаны по лицу.

— Ну надо же! — Лицо Никки не выражало ничего, кроме закипающего гнева. — Наконец-то вы соизволили явиться! — Она с обвинением посмотрела на Беа, которая сидела, раздувая ноздри, и на мгновение показалось, что она сейчас разразится истерикой. Но Беа лишь опустила уголки губ. Минутная эмоция уже остыла и затвердела.

— Значит, вы уже знаете, что мама умерла. — Едва Никки произнесла это, как спазм перехватил ей горло. Она схватилась за шею.

Голос Хенка хлестнул ее, будто пощечина: — Отец и позаботился о том, чтобы мы узнали, кто же еще?

Никки терпеть не могла этот высокомерный и холодный тон, бывший коронным приемом Хенка. Она отняла руку от горла, перевела дыхание и посмотрела в угол, где ее брат развалился в отцовском кресле, держа в руке наполовину полный стакан с водкой. На его лице было несколько царапин, а кожаный жилет покрывали полосы грязи. Трудно сказать, в чьей супружеской постели он провел эту ночь, и тем более — что сделал с ним обманутый муж.

Он насмешливо уставился на нее, осушил стакан и громко рыгнул, словно ставя жирную довольную точку во всем происходящем.

Другие бы растерялись и отступили, но Никки хорошо знала эту игру. — Где он сейчас? — спросила она, опускаясь на колени перед диваном, на котором лежала Милле.

Хенк пожал плечами, снова наполнил стакан, запрокинул голову и выпил его до дна. Тем временем Беа демонстративно встала перед

Никки и, видя, что та не собирается двигаться, грубо толкнула ее, отчего Никки врезалась в потертый подлокотник дивана. От толчка Милле тихонько завалилась на бок, приоткрыв глаза, все еще находясь где-то далеко в наркотическом дурмане. Под ее ртом на плюшевой обивке дивана расплывалось темное пятно.

— Что ты приняла, Милле? — тихо спросила Никки, вытирая слюну с ее губ тыльной стороной ладони. — Ты ведь совсем невменяемая с позавчерашнего дня, ты знаешь об этом? — Она погладила ее по волосам. — Скажи, что ты приняла. Кто тебе это дал?

Рука Милле была хрупкой и слабой. На миг она сжала ладонь Никки, но ничего не ответила.

— Он не вернется, понятно вам! — Никки больше не могла называть чудовище, убившее их мать, иначе как в третьем лице. Она хмуро уставилась на Хенка.

На его лбу прорезалась глубокая морщина. — Это с каких пор ты тут командуешь? Может, это ты приносишь в дом деньги? Кто, черт возьми, платил за квартиру и за этот паршивый компьютер, за которым ты вечно прячешься? Беа или ты? — Из его рта с гнилостным запахом вылетали шипящие звуки. — Может, это тебе пора валить отсюда!

Если у Никки и оставалась надежда на воссоединение семьи, то она рухнула под угрозой сжатого кулака Хенка. Вот какими становятся братья и сестры, когда их больше не защищают материнские объятия. В вечной опасности полного распада.

Ей пришлось позвонить раз десять в квартиру этажом ниже, прежде чем изнуренная и сонная баба открыла дверь. Хотя Никки не поняла ни слова из того, что та проворчала, в ее машинальной ругани и проклятиях сомневаться не приходилось. — Я хочу поговорить с Диди, — все же решилась сказать она.

— Идиотка! — бесстрастно и полусонно бросила хозяйка по-голландски, почесывая кожу на своей впалой груди. Она оставила дверь открытой и повалилась обратно в кровать.

За парой поношенных занавесок, деливших гостиную на три части, Никки нашла глубоко спящего Диди. На заляпанном матрасе не было простыни; он лежал прямо в одежде, начиная от стоптанных ботинок и заканчивая бритвой, торчавшей из складки его кожаной тюбетейки.

— Какого черта тебе надо? — утомленно и неохотно пробормотал он, когда она пихнула его в третий раз и кожаная тюбетейка съехала с его жестких волос. Его дыхание было тяжелым и кислым.

Из-за занавески послышалось ворчание его братьев и сестер. Они требовали дать им поспать.

— Что вы дали Милле? — На этот раз она толкнула его так сильно, что он врезался в велюровые обои, отходившие от стены пузырями.

Никки вовремя отступила назад. Словно по волшебству, Диди выплеснул накопившееся раздражение и спесь, которые сдерживал сон: оскалился по-звериному, надулся и осыпал ее оскорблениями, которые едва мог выговорить. Он снова разбудил всех своих братьев, сестер и несчастную мать, крича и ругаясь, пока все они благоразумно не попятились обратно в свои