Глубина - Крейг Дэвидсон

Зак завизжал – с нотками безнадежности. Люк резко сунул ложку ему в рот, заставляя ребенка замолчать.

– Прошу, просто ешь! – Лишь бы не слышать этих проклятых воплей…

Глаза Зака расширились. В огромных зрачках, казалось, тонет весь дневной свет. Он пытался съесть то, что пихал ему в рот Люк. Губы дрожали в тщетной попытке выплюнуть это. Но желудок непроизвольно сжался, Зак сглотнул, а снова открыв рот – закричал.

Но не от боли. От голода.

– Вкусно, Заки? Вкусненько? Открывай рот пошире, сейчас залетит самолетик!

Ложка погрузилась в миску и несколько раз зачерпнула, отправляя содержимое прямо в рот кричащему Заку. Губы мальчика заблестели, стали липкими.

– Малыш проголодался, да? М-м-м-м, ням-ням-ням.

Сын сглотнул и снова открыл рот, крича еще громче, еще отчаяннее.

В груди у Люка шевельнулось смутное беспокойство. Звуки и запахи вокруг, раньше успокаивавшие, изменились. Сладкий аромат сирени на заднем дворе сменился зловонием из открытой канализации, налетающим с подветренной стороны. Детишки на улице не играли беззаботно, а пронзительно вопили, словно за ними гнались чудовища, желающие разорвать их на части. Но Люк продолжал кормить Зака. Как ни странно, миска, похоже, не пустела.

Живот сына под синим комбинезоном надулся. Зак заголосил громче и требовательнее. Его рот разошелся, часть плоти отошла, напоминая отверстие рыбы-присоски.

«Карп, – подумал Люк с отстраненным ужасом. – Его рот раскрывается, как у карпа».

Новый рот Захарии от громких воплей затрепетал, как флаг на ветру.

Люк попытался оторвать взгляд от своей тарелки, чтобы посмотреть, чем таким кормит любимого сына. Они всегда тщательно проверяли каждый кусочек, и Эбби часами торчала в супермаркете, читая мелкий шрифт на этикетках баночек детского питания, даже когда покупала натуральные продукты фирмы «Бэби Буллет». Мучительно медленно Люк сумел повернуть шею, мелко подергивая головой, – и него перехватило дыхание.

«О-о-о-о, – только и звучало в его мозгу. Мысли прыгали, как камешек по озерной глади. – О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о».

Миска была полна амброзии. Ее там уже почти не осталось – только несколько комков, прилипших к стенкам.

Мордочки щенка тоже не было. Она стерлась. Сохранилось только коричневатое пятно, выглядевшее так, будто амброзия съела зверька.

«Не давай ему больше ни капли. Немедленно выбрось миску. Засунь палец ему в рот, пусть вытошнит столько, сколько сможет. Отвези его в больницу, попроси промыть желудок. Избавь его от этого, Люк, избавь, ради бога!»

Но, как обычно и бывает в кошмарах, он поскреб по стенкам миски, собирая остатки амброзии в аккуратную ложечку. Она лежала в ней, похожая на опухоль, и чуть вздымалась, как будто дышала.

Захария принялся невнятно всхлипывать; заерзал на детском стульчике, елозя раздутым животом по перекладине.

– Папа! – взвизгнул он так, словно гвоздь выдергивали из деревяшки под палящим солнцем. – Папа! Па-а-а-а-а-а-а-а-па-а-а-а-а-а-а-а!

– Чш-ш-щ, – сказал Люк. – Ешь сколько хочешь. Ты никогда не наешься.

Люк сунул ложку сыну в рот; Зак торжествующе обхватил ее губами, высасывая все до последней капли, и уставился на отца с диким, не по-детски осмысленным выражением. Застарелая ненависть светилась в его мертвых серых глазах.

Он снова открыл рот и закричал, заревел, завопил.

– Больше у меня нет, – сообщил Люк, поднимая уже полностью растаявшую миску. Липкая масса стекала по его пальцам, проникая в плоть и слегка обжигая.

Зак в ответ лишь завопил – безумно, душераздирающе, во всю мощь легких. Странный новый рот малыша растягивался все шире и шире…

И там, во рту сына, Люк заметил нечто.

О господи. Господь милосердный, о нет…

Изо рта Захарии на Люка уставилось не меньше десятка глаз. Укрывшись в мягкой розовой плоти нёба и горла, они холодно, оценивающе, не мигая смотрели на Люка.

«У всех разные взгляды, сын мой, – сказала ему мама. – Очень разные, да, Лукас, но очень приятные. Тебе надо просто дать им волю. Как я говорила, я бы с радостью сделала это для глупыша Брюстера Голта. Дай им посмотреть мир…»

Глаза, десяток маслянисто поблескивающих глаз во рту Зака – все моргнули в унисон. Раздалось мерзкое чавканье – опухоль на мгновение сошлась, как края свежей раны.

Люк взял сына на руки. Тело Зака обмякло. Он жадно вбирал воздух, щеки втянулись. Он кричал и кричал своим рыбьим ртом-присоской, обдавая зловонием лицо отца, буравя его злобными глазами-пастями. Люк укачивал Захарию – он так делал каждую ночь с самого его рождения.

– Тише, малыш. Тише, тише. Спи, моя радость, усни…

Порой, когда Заку требовалось поспать, Люк сам закрывал ему глаза – осторожно опускал веки и слегка надавливал кончиками пальцев. Так он поступил и сейчас. Веки Зака напряглись, мышцы под пальцами задрожали, как рой мух под пищевой пленкой. Тогда Люк надавил чуть сильнее.

– Не открывай глаз, мой прекрасный малыш. Прошу…

Крики Зака только усилились. Глаза у него во рту бешено вращались в оборудованных мясных «карманах». На подбородке, щеках и лбу мальчика вздулись красные пульсирующие кисты. Люк знал, что скоро там тоже появятся глаза.

Люк чуть-чуть пощупал настоящие глаза Зака. Серая жидкость, похожая на клей для моделирования, растеклась меж веками.

– Чш-ш-ш, тихо. Спи. Что ты хочешь увидеть? Ничего хорошего.

На лице сына в десятке мест появились новые глаза, и все они смотрели на Люка с ненавистью.

Он надавил сильнее – пальцы вошли в глазницы до второй фаланги – и уперся в комки плоти. Они напоминали слипшуюся мамину кашу. Люк не понял точно, что и где зашипело. Вонючая мерзкая жижа цвета расплавленного свинца, пузырясь, потекла из глазниц Захарии.

Люк давил, пока перепонки между пальцами не коснулись переносицы сына. Тело Зака не оказывало ни малейшего сопротивления. Кончики пальцев Люка прошли сквозь извилины мозга Зака, как сквозь мандарин, и коснулись внутренней стенки черепа.

– Скоро все закончится, – прошептал он, надеясь, что сын услышит. – Мне так жаль…

Киста на макушке Зака зловеще запульсировала, словно готовилась что-то исторгнуть.

Люк с отстраненным ужасом смотрел, как кожа на голове его сына лопается, образуя борозду без единой капли крови. Что-то протолкнулось сквозь истлевшую плоть – мерзкое, колючее, покрытое белыми комками…

…и повернулось к Люку. И уставилось на него с жестоким любопытством и яростью.

2

Люк пытался выбраться из сна, словно из шахты. Липкая паутина кошмара не желала отпускать разум. Он слышал, как где-то кричит Захария, а сон все никак не кончался. Люк потянулся к потерянному сыну, но пальцы ухватили лишь воздух.

Разум Люка действовал отдельно от чувств, как часто бывает в кошмарах. Он моргнул