Мы убиваем убийц - С. Т. Эшман

Он тяжело вздохнул.

— Я осторожен. Обещаю. Патрульные, которые её охраняют, никогда меня не видят.

— Ты должен прекратить это, — твёрдо сказала я. — Твоя тревога привлечёт внимание.

— Может, ты и прав, — возразил он. — Я не могу просто сидеть и смотреть, как Анну убьёт Убийца с железнодорожных путей после всего, что мы сделали, чтобы её защитить.

— Именно поэтому у неё есть полицейская охрана. Хотя, похоже, даже это уже вызывает подозрения у агента Роуз. Я ведь права?

Он промолчал.

— Ты должен прекратить это. Она сделала свой выбор. А ты уже и так делаешь всё возможное, чтобы защитить её. Если люди узнают, что Убийца с железнодорожных путей всё ещё жив, и ты пытался это скрыть — у нас будут серьёзные проблемы.

— Я понимаю, — сказал он. — Но я не могу просто сидеть сложа руки. Не можешь ли ты поговорить с ней ещё раз? Скажи ей, чтобы уезжала к чёрту отсюда. Она со мной не разговаривает. В прошлый раз, когда увидела, просто развернулась и ушла.

Я написала Майку, чтобы ехал в сторону колледжа. Вот что я получаю, работая с людьми, у которых есть сердце.

— Хорошо. Но только если пообещаешь держаться подальше от её колледжа.

Лиам кивнул.

— Отлично. Есть новости по делу Убийцы с железнодорожных путей? Или по Яну Новаку?

— Никаких.

— Ты уверен? — переспросила я, ощущая разочарование.

— Прости. Я стараюсь, правда. Но разве ты сама не говорила, что у Новака нет шрама от пули?

— Верно.

Взгляд Рихтера стал озадаченным.

— И ты уверена, что именно Убийцу с железнодорожных путей ты тогда подстрелила? Может, там был кто-то третий — такой же отброс, как Патель?

Я покачала головой.

— Сложно объяснить, но человек, которого я встретила в ту ночь… это был он. Я уверена.

Рихтер нахмурился.

— Если ты его действительно ранила, а у Новака нет шрама, почему он до сих пор в списке подозреваемых?

Я посмотрела в окно — мимо проходил бездомный, заползая в палатку у супермаркета.

— Ни один монстр, за которым я охотилась, не сравнится с Убийцей с железнодорожных путей. Этот человек… он один из самых умных и изощрённых людей на планете. Он не ошибается. Никогда. Каждое его действие — выверено до мельчайшей детали. И теперь мы оба запутались в его паутине. У Новака есть нечто… какая-то энергия, которую трудно объяснить. А я почти никогда не ошибаюсь.

Агент Рихтер молча переваривал услышанное.

— Лерос, — сказал он, произнося слово, которое когда-то было только между мной и Эмануэлем. — Я не хотел спрашивать тогда, из-за твоей утраты… но что оно значит?

— Я уже говорила. Это по-древнегречески значит “бессмыслица”.

— Я понимаю, но почему именно это слово? Что Убийца с железнодорожных путей пытается этим сказать?

Машина замедлилась перед красным светом.

— Дело не в значении слова, — объяснила я. — А в том, что Убийца с железнодорожных путей знает о нём. Это была наша личная шутка с Эмануэлем. Он послал это сообщение, чтобы показать, что следит за мной. — Я почти улыбнулась, вспоминая нелепое происхождение этого слова, как Эмануэль спас котёнка и сказал, что если умрёт раньше меня, пошлёт знак с того света. — Я — человек логики и науки. Чтобы подчеркнуть абсурдность этой идеи, я выбрала слово “лерос”, что по-древнегречески значит “чушь”.

— Но… — Рихтер замялся. — Как он мог об этом узнать?

Я посмотрела ему в глаза.

— Вот в этом и загадка. Я подумала, может, он подкупил кого-то, чтобы следили за мной в тот вечер или подслушивали наш разговор за ужином. Но я допросила официантов из ресторана, где мы с Эмануэлем ужинали. И никто из них не признался, что подслушивал разговор.

— Но тогда как? Откуда он знает это слово?

Между нами повисла мёртвая тишина, холодная, как лёд. Мы оба погрузились в свои мысли.

Наконец я заговорила:

— Я уже говорила: Убийца с железнодорожных путей — это не просто преступник. Это человек, не похожий ни на кого, с кем ты сталкивался. Даже на меня.

— Я надеялся, что Ян Новак даст нам больше, — пробормотал Рихтер.

— Возможно, он ещё даст. Может, он вовсе не тот, за кого себя выдаёт.

— Что ты имеешь в виду?

— Он был на одном из моих концертов.

— Ян Новак?

Я кивнула.

— Сегодня. И я пытаюсь понять, почему он вдруг заинтересовался мной.

Уголки губ Рихтера скривились в насмешливой улыбке:

— Ты понимаешь, что мужчина может интересоваться женщиной не только из-за желания убить её? Особенно если эта женщина... — он запнулся, пересматривая формулировку, — ну, скажем, известная пианистка.

Меня разочаровало, что он не договорил то, что подумал изначально.

— Не будь идиотом, — парировала я. — Конечно, я это понимаю. Как женщина я слишком хорошо знакома с природой вашего, хищного, вида. Я прекрасно осознаю свою “ценность”. Для таких мужчин, как Ян Новак, я — трофей. Но в нём есть нечто ещё. Нечто, что выходит за рамки обычного влечения или желания обладания.

Улыбка Рихтера стала шире.

— Хочешь, я его побью?

Я почти рассмеялась от его абсурдного предложения, но позволила себе только улыбку.

Машина нырнула в очередную темноту улицы, пока Марк вёл нас по слабо освещённому переулку за колледжем, и наконец остановилась.

Рихтер не вышел сразу. Он задумался.

— Лия? — Его голос стал мягким, пропитанным искренностью.

Наши взгляды встретились.

— Ты бы... я имею в виду, этот Жнец из Бэй... — начал он.

— Нет, — ответила я жёстко. — Не в его нынешнем состоянии.

— Но ведь он... он же убийца? — настаивал он.

Я пригладила складку на своём платье.

— Я охочусь на монстров, агент Рихтер.

— И если он сделает то, что мы подозреваем, разве он не станет одним из них?

Я покачала головой.

— Это другое. Те монстры, на которых я охочусь, были рождены во тьме. В них нет света, и не было никогда. Их души пусты. Их сердца бьются только ради них самих. Даже то, что они называют любовью, — лишь очередной способ подчинить себе. А этот... этот был сделан. Он пошёл в армию, чтобы изменить мир. А вернувшись — оказался никому не нужен. Его встретила не благодарность, а равнодушие. Система, которая должна была стать его опорой, отвернулась от него. Он не родился чудовищем. Его таким сделало наше общее безразличие.

На лице Рихтера отразились грусть и тяжёлые раздумья.

— Тогда остаётся надеяться, что в нём ещё осталось что-то, что можно спасти.

— Боюсь, для искупления уже поздно. Но, может быть, ты сможешь не дать ему стать тем