Мы убиваем убийц - С. Т. Эшман

Мы с Роуз обменялись взглядами, когда МакКорт вышел из комнаты, не дождавшись ответа. В её живых глазах вспыхнуло безмолвное несогласие с приказом. Затем она достала пистолет, проверила его с методичной точностью и бросила на меня взгляд, который ясно говорил: «Что уж тут поделаешь». После этого она вышла.

Следом за ними я направился к выходу с единственной мыслью — пусть МакКорт катится к чёрту.

Я знал, что он — да и большинство остальных — думают обо мне: Рихтер… парень из небогатой, но в целом приличной семьи, пошёл по стопам отца-копа, чтобы тот им гордился. Послушный. Правильный.

Мистер Ванильность. Не тот закалённый коп, что топит старые раны в виски или трахает баб, чьи имена на утро даже не вспомнит.

Нет.

Рихтер — это тот, кто после смены идёт домой, чтобы закинуть стирку, почитать детям сказку и заняться любовью с женой, несмотря на растяжки и лишние килограммы после родов.

И они правы — в этом я и есть.

Но Мистер Ванильность — это не всё, чем я являюсь.

Я ещё и тот парень, что готов сдохнуть ради лучшего мира и ради тех, кого любит.

Когда болтуны спотыкаются — я остаюсь на ногах. В этом безумном мире я — тот самый здравый смысл, клей, что держит всё на месте, пока остальные обламываются и сходят с ума.

А ещё есть новая версия меня. Тот самый Рихтер, что работает в паре с гениальной убийцей, чтобы остановить монстров вроде Харви Гранда. Этот Рихтер сделает всё, чтобы спасти такого, как Роберт Кирби. Тот заслуживает наказания за свои преступления, особенно за убийство рыбака, но, может, на этом всё и закончится — без лишней крови.

Так что да.

— К чёрту МакКорта, — сказал я вслух, догоняя агента Роуз, которая бросила на меня обеспокоенный взгляд.

— Если Кирби сдастся без боя — никто не стреляет. Это приказ.

Глава двадцатая

Лиам

Если бы я знал, что она играет «Лебедя» из «Карнавала животных» в ту самую минуту, когда мы, сбившись в кучу, тряслись в душном фургоне по пути к дому Роберта Кирби, это показалось бы мне космической связью. Личным саундтреком. Будто она знала, по какому пути я иду.

Я ничего не понимал в классике, но моя учительница музыки когда-то включала нам «Лебедя» в школе, и с тех пор он засел у меня в голове. Поразительно печальное произведение. Тогда я спросил у неё, умирает ли лебедь. Мелодия казалась мне спокойной, но пронизанной глубокой, невыраженной тоской. Концом чего-то когда-то прекрасного.

Таким, как Роберт Кирби сейчас.

Или, может, как я сам.

Фургон погрузился в обычную для предстоящей операции тишину. Любой из нас мог не вернуться.

Внезапно один из молодых бойцов — здоровенный, как из рекламы Джи-Ай-Джо — вырвало. Никто не обратил внимания, когда он пробормотал извинения в ладонь.

Телефон снова завибрировал в кармане. Он гудел без остановки с тех пор, как я сел в машину, и я решил нарушить свою привычку игнорировать звонки перед заданием. Я вытащил его.

Пять пропущенных вызовов от моей младшей сестры Стефани и двадцать пять сообщений.

Какого хрена.

Паника сдавила горло. За годы работы в бюро я научился ожидать худшего. Может, что-то с мамой? Или с Джози?

С трясущимися пальцами я открыл первое сообщение. На экране — фото женщины около тридцати. Ни красивая, ни уродливая. Карие глаза, коричневые волосы и серая, неприметная одежда.

Я прочитал первое сообщение от сестры:

— У нас, блядь, есть СЕСТРА, Лиам!!!

Это не имело для меня никакого смысла, поэтому я продолжил читать хаотичные сообщения, которыми она меня засыпала:

— Папа изменял маме, вот же мразь!

— Эта баба нашла меня через какой-то ДНК-тест.

— Она просто пришла ко мне в школу, Лиам. В мою, блядь, школу!

— Показала фотки папы и своей матери. Детские фотки.

— Сказала, у нас был брат, но он умер — вроде пьяным за рулём врезался или типа того.

— Лиам, перезвони мне, чёрт возьми! Я задыхаюсь, у меня снова панические атаки.

— Надеюсь, папа сгниёт в аду!!! Я его ненавижу.

— Лиам!!!

Я откинулся головой к холодному металлу фургона. Пульс взлетел. Что за херня? Это какой-то розыгрыш?

Я чувствовал, как по спине катится пот, как поднимается волна злости, сменяется разочарованием — и снова злостью.

— Всё в порядке? — голос агента Роуз вырвал меня из ступора. Я поднял на неё взгляд. Она посмотрела на мой телефон, потом снова на меня. Остальные либо молились, либо просто уставились в пол. Никто не заметил.

— Да, — солгал я, убрал телефон обратно в карман жилета, и тут же ожила рация.

— Одна минута до высадки, — прозвучал голос.

Я глубоко вдохнул и вытащил свой «Глок», ощутив знакомую, успокаивающую тяжесть. Вокруг меня команда проверяла оружие — кто-то с дробовиками, любимым оружием Роуз. После того, как я едва не влип с дробовиком в узком подвале во время своей первой операции по ордеру, «Глок» стал моим единственным выбором.

— Тридцать секунд! — объявил я.

Фургон заполнился напряжением, которое буквально давило в груди. Время растянулось. Затем машина резко затормозила, нас качнуло.

Я распахнул дверь и выскочил наружу в прохладный осенний день. Тихий район совершенно не соответствовал тяжести нашей задачи.

К дому одновременно подъехали фургоны и внедорожники. Из них высыпали агенты и офицеры. Их сосредоточенные взгляды скользнули по мне, и я подал знак команде двора окружить дом. Они двигались точно и быстро, Ковбой был среди них — эта группа была наименее подвержена риску, если вдруг начнётся стрельба, и могла быстро укрыться.

Я повёл Роуз и ещё три группы. Адреналин хлестал в кровь, сердце грохотало, пальцы сжимали оружие — я был готов ко всему.

Один из офицеров встал на колени и стал аккуратно вскрывать замок дрелью. Через несколько секунд он щёлкнул — почти беззвучно.

Ничего общего с киношными штурмами. Мы мягко толкнули дверь и вошли внутрь с выверенной, натренированной тишиной.

Прихожая была аккуратной, хоть и устаревшей — узкий проход, обклеенный цветочным обоями. Я подал знак группе, направленной на второй этаж. Мы начали сканировать помещение в поисках движения.

Группа, дежурившая у входа в подвал, должна была перехватить любого, кто попытается сбежать с первого или второго этажа. После зачистки они бы спустились вниз.

Я повёл свою группу в гостиную — старая мебель, мягкий свет от антикварной лампы. Сверху доносились шаги команды, методично проверяющей комнаты.

Гостиная — пуста.

Мы двинулись