Гроб - Арно Штробель

ней проснулась отчаянная, болезненная потребность разделить хоть с кем-нибудь тот мрачный груз, что так долго пожирал ее изнутри. Она захотела, чтобы единственная подруга наконец поняла, насколько глубок ее страх и откуда растут его корни.

И поэтому Ева рассказала ей всё.

 

 

ГЛАВА 34.

 

— Что ты думаешь об этой истории? — Райтхёфер свернула с тихой улицы, где дремала вилла Евы Россбах, на оживлённую главную дорогу.

— Ах, понятия не имею. Всё это более чем странно. — Менкхофф помолчал, глядя в боковое стекло. — К тому же меня бесит, что теперь в деле ещё и психиатр замешан.

Райтхёфер бросила на него короткий взгляд, но промолчала.

— Когда эта добрая фрау Россбах рассказывала нам свою историю, я сначала решил, что она скармливает нам чистые фантазии. Но, во-первых, это никак не объясняет, почему психиатр лежал связанный в гостевой кровати. А во-вторых, возникает вопрос: откуда она вообще могла знать, каким именно образом были связаны жертвы, если сама этого не пережила? Разве что… — он пожал плечами, не договорив.

— Разве что она сама каким-то образом причастна, — закончила за него Райтхёфер.

Менкхофф кивнул.

— Да, теоретически это возможно. Но я в это не верю. Мои чувства должны очень сильно меня подводить, если эта женщина способна заживо кого-то хоронить. Скорее уж психиатр как-то причастен. Надо его хорошенько проверить — вдруг что-нибудь да всплывёт.

— Очевидно, фрау Россбах была весьма удивлена, когда услышала, что Йорг Вибкинг позавчера ночевал у Вибке Пфайффер.

— Да, и доброй фрау Пфайффер тоже было совсем не по душе, что подруга об этом узнала. — Менкхофф усмехнулся без веселья. — Но мне нужно было проверить алиби Вибкинга.

— Как думаешь, он всё-таки может быть причастен?

Менкхофф поднял руки и с досадой хлопнул ими по бёдрам.

— Теоретически все они могут быть причастны. Я уже перестал понимать, как на самом деле устроены эти отношения. В окружении Россбахов, похоже, нет ни одного человека, который был бы тем, кем кажется. Все играют роли, каждый интригует за спиной у остальных. Это начинает серьёзно действовать мне на нервы.

— Но пошёл бы кто-то из них настолько далеко?

— Меня больше всего занимает другое, — произнёс Менкхофф медленно, словно нащупывая мысль. — Зачем вообще нужны эти игры с гробом — именно для Евы Россбах? Если она сама ни при чём и действительно всё это пережила… это же чистое безумие.

— Кто знает, — отозвалась Райтхёфер. — Может, кто-то специально хочет довести её до настоящего помешательства?

Менкхофф на мгновение задумался.

— Чтобы потом легче добраться до фирмы — ты это имеешь в виду? Например, господин Вибкинг? Или, кто знает, может, и господин Глёкнер?

Райтхёфер пожала плечами. Менкхофф покачал головой.

— Знаешь, что меня во всём этом напрягает больше всего? Способ. Он не вяжется с преступником, у которого корыстная, сугубо материальная цель. Похоронить заживо — ещё куда ни шло, если хочешь как следует напугать Еву Россбах. Но вот это заклеивание глаз и рта, этот странный способ связывания рук — хотя в закрытом ящике ни то ни другое попросту не нужно… Здесь уже чувствуется что-то патологическое. Что-то глубоко больное.

Райтхёфер мельком покосилась на него, но тут же вернула взгляд на дорогу.

— Но это не значит, что подозреваемые из ближайшего окружения Евы Россбах автоматически отпадают.

— Нет, не значит, — согласился Менкхофф. — Этого психиатра мы в любом случае должны прижать. Хочу знать, что он скажет, когда пациентки рядом не будет.

— Поехать к нему прямо сейчас…

— Да, едем немедленно, — резко перебил её Менкхофф.

Краем глаза он поймал её взгляд и повернулся к ней:

— Что?

— Я просто подумала: не мешает ли тебе в расследовании то, что Ляйенберг — психиатр? Я же знаю, что ты…

— Это чушь, Ютта. Этот Ляйенберг был там прошлой ночью — вот и всё.

— Я не думаю, что это чушь. — Голос Райтхёфер оставался ровным, но твёрдым. — Ты уже дважды подряд меня перебил — и довольно грубо. Ты сам это заметил? Обычно ты так не делаешь. С тех пор как мы столкнулись с доктором Ляйенбергом, ты изменился. Ты вдруг стал каким-то… даже не знаю, как описать.

Менкхофф уже готов был вспылить, но сдержался. Несколько секунд длилась тишина, нарушаемая лишь шелестом шин, а потом он заговорил — намеренно спокойно, тщательно взвешивая каждое слово:

— Ляйенберг был единственным человеком в доме прошлой ночью, когда Еву Россбах заперли в этом гробу — или что там было. То, что он к тому же оказался психиатром, разумеется, ставит его в особое положение в этом деле — это я признаю. Но не потому, что я из принципа ненавижу всех психиатров, а из-за характера самих преступлений. Заклеивание глаз и рта, связывание рук в закрытом ящике… Всё это указывает на патологического преступника. Или на кого-то, кто прекрасно знает поведение таких людей и лишь умело имитирует почерк психически больного.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но какой мотив мог быть у доктора Ляйенберга?

Менкхофф фыркнул и отвернулся к боковому стеклу. За окном беззвучно плыли дома.

— Ни малейшего понятия. Но я намерен это выяснить.

 

Когда они приехали в практику доктора Ляйенберга, у него была пациентка. Менкхофф коротко объяснил секретарше, что им необходимо ещё раз переговорить с врачом о событиях прошлой ночи, и Ляйенберг попросил их подождать несколько минут в приёмной.

Ждать пришлось недолго. Из кабинета вышла полноватая черноволосая женщина лет сорока пяти, рассеянно кивнула им и принялась застёгивать пальто на ходу.

Вскоре детективы уже сидели напротив психиатра в глубоких удобных креслах. Кабинет был обставлен с намеренной мягкостью — нейтральные тона, приглушённый свет, ничего лишнего. Обстановка, призванная усыплять бдительность, — отметил про себя Менкхофф и почти сразу перешёл к делу.

— Господин доктор Ляйенберг, что вы вообще думаете об этой истории?

Ляйенберг вопросительно посмотрел на него.

— В каком смысле?

— Ну, не каждый день женщина несколько раз оказывается запертой в гробу, а затем просыпается в собственной постели — будто ничего и не было. Я хочу знать ваше мнение. Вы верите в то, что рассказывает фрау Россбах? И если да — что по-вашему, за человек, этот преступник?

Ляйенберг чуть качнул головой.

— Говорить о личности человека, которого ты не знаешь и в глаза не