Гроб - Арно Штробель

— Узлы не очень тугие, — произнесла она вслух, скорее себе, чем ему.

— Им и не нужно было быть тугими, — ответил Ляйенберг. Он медленно сел на краю кровати и сам снял с шеи последнюю петлю. — Они были завязаны так, чтобы затягиваться при каждом движении. Особенно на шее. — Он поднял на неё взгляд. — Но с вами действительно всё в порядке?

Ева покачала головой и опустилась рядом с ним на кровать.

И рассказала, что произошло с ней этой ночью.

ГЛАВА 32.

Звонок застал Менкхоффа на полпути к управлению.

— Доброе утро, Бернд. Только что звонил некий доктор Ляйенберг. Сказал, что находится в доме Евы Россбах, и этой ночью там произошло нападение.

— Что? У Россбах? Кто-нибудь ранен?

— Судя по всему, ничего серьёзного. Но он говорит, что его усыпили во сне и связали. Я уже отправил патрульную машину.

— А что с фрау Россбах?

— Этот Ляйенберг говорит, что её куда-то увезли, но теперь она снова дома.

— Как это — увезли, а теперь снова дома? — Менкхофф почти почувствовал, как что-то холодное сжимается у него в затылке. — Что за чёртова ерунда? Ютта уже в офисе?

— Да, только что пришла.

— Буду через три минуты. Пусть выйдет ко входу.

Он бросил телефон на сиденье и выругался — коротко, вполголоса, но вслух. Потом поймал себя на этом и усмехнулся. Впервые за долгое время. И — что удивительно — совершенно не стыдно.

Педаль газа пошла вниз.

Чуть больше получаса спустя они свернули на подъездную дорожку к вилле Россбах. Патрульная машина уже стояла там, перегородив въезд, и Менкхофф припарковался прямо на улице.

Ева Россбах открыла дверь прежде, чем они успели позвонить. На ней был мягкий домашний костюм, лицо — землисто-бледное, под глазами — синева усталости. Она молча посторонилась, пропуская их внутрь.

В прихожей навстречу шагнули двое патрульных в форме — Менкхофф их не знал.

— Доброе утро, — произнёс старший, обер-комиссар. — Существенных травм нет, следов кражи или вандализма тоже. Оба держались закрыто, говорить хотели только с вами. Отчёт пришлю в ближайшее время.

Менкхофф кивнул. Патрульные попрощались и вышли.

Ева Россбах провела их в гостиную. При их появлении мужчина, сидевший на диване, немедленно поднялся и протянул руку.

— Доброе утро. Буркхард Ляйенберг — это я вам звонил.

— Позвольте сразу спросить, — начал Менкхофф, опускаясь в кресло напротив, пока Райтхёфер устраивалась рядом, — в каких вы отношениях с фрау Россбах и почему провели здесь эту ночь?

Ляйенберг кивнул — спокойно, без тени смущения.

— Фрау Россбах — моя пациентка. Вчера вечером ей было плохо, и по её просьбе я остался в гостевой комнате.

Менкхофф приподнял брови и перевёл взгляд на Еву Россбах, которая теперь сидела рядом с Ляйенбергом, плотно сжав колени.

— У вас проблемы со здоровьем?

— Я психиатр, — пояснил Ляйенберг, поскольку она медлила с ответом.

Психиатр. Менкхофф почувствовал знакомое тупое давление где-то под рёбрами. Только этого не хватало.

— Я заехал к фрау Россбах вчера вечером, чтобы проверить, как она держится после всей этой страшной истории с её сестрой.

— Сводной сестрой, — негромко поправил Менкхофф, не отрывая взгляда от Евы.

— Да, сводной. У неё были… приступы страха. Она попросила меня остаться.

— Понятно. И что же всё-таки произошло этой ночью?

Ева Россбах посмотрела на Ляйенберга так, как смотрит ребёнок на отца — когда взрослому предстоит объяснить чужим людям, почему дочка натворила глупостей.

Ляйенберг бросил на неё короткий ободряющий взгляд и повернулся к Менкхоффу.

— У фрау Россбах уже несколько ночей повторяется один и тот же кошмар. Но прошлой ночью выяснилось, что никакой это не кошмар. То, что с ней происходит, — реально.

Он сделал паузу — выверенную, как у человека, привыкшего к тому, что слова должны укладываться, — и снова посмотрел на пациентку.

— И что именно с ней происходит? — Нетерпение в голосе Менкхоффа теперь уже не скрывалось. — И как это связано с тем, что её прошлой ночью похитили из собственного дома?

Ляйенберг чуть отвёл взгляд.

— Ева, пожалуй, лучше расскажите сами.

Когда она не двинулась с места, он наклонился вперёд — так, чтобы поймать её взгляд — и тихо добавил:

— Не бойтесь.

Наконец Ева Россбах заговорила. Голос поначалу был сух и ломок, как старая бумага, но постепенно обрёл что-то похожее на твёрдость.

Она рассказала о первом якобы сне — в ту ночь, что предшествовала обнаружению тела сводной сестры. О синяках и ссадинах после пробуждения — и о мучительной неуверенности: было ли это явью или только привиделось. О надписи на газете. О том, как вскоре снова очнулась в гробу. О послании, обнаруженном на зеркале в спальне. И наконец — о прошлой ночи, когда она поняла окончательно: она не спит, и это уже третий раз.

Ни Менкхофф, ни Райтхёфер не перебили её ни разу.

Когда Ева Россбах умолкла и сложила руки на коленях, в гостиной на секунду повисла тишина. Потом Менкхофф спросил:

— А ту надпись на дверце шкафа — вы вчера вечером её стёрли?

— Да, я… — Она сглотнула. — Я просто не могла на это смотреть. Вы не понимаете.

— Могли хотя бы сфотографировать. Это было бы доказательством.

— Вы забываете об экстремальной психической нагрузке, в которой находилась фрау Россбах, — сухо вставил Ляйенберг.

— Хм. — Менкхофф ощутил лёгкий укол раздражения — ту особую разновидность, которую вызывала у него психотерапевтическая лексика. — А газета у вас сохранилась? Это было бы даже важнее.

Ева Россбах на секунду задумалась, потом кивнула.

— Наверное, да. Я всегда складываю газеты в корзину перед тем, как отнести в контейнер. Подождите, сейчас посмотрю.

— Если найдёте — возьмите аккуратно. И не касайтесь места с надписью: там могут остаться следы.

Она кивнула и вышла.

Менкхофф повернулся к психиатру.

— Значит, вы как врач фрау Россбах убеждены, что её переживания — не сны? Я правильно понял?

— После прошлой ночи — убеждён. В доме кто-то был. Меня усыпили эфиром. Потом…

— Откуда вы знаете, что именно эфиром, если вы спали? — перебила Райтхёфер.

— Я знаю этот запах. Когда я пришёл в себя, он всё