Гроб - Арно Штробель

— Нет. — Ева произнесла это тихо, но непреклонно. — Я ничего не скажу полиции, господин доктор Ляйенберг. Даже вы, психиатр, не можете дать этому объяснение — что же тогда подумают в полиции? Нет. Ни за что.

Морщины на лбу Ляйенберга углубились.

— Почему? Мне кажется, за вашим нежеланием стоит что-то большее, чем просто страх прослыть сумасшедшей. Может быть, у вас есть хоть какое-то предположение, кто за всем этим стоит?

— Вы женаты?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Ляйенберг на мгновение растерялся.

— Не понимаю, к чему вы это, но… нет. Больше не женат. Хотя…

— Вы живёте с кем-нибудь?

Взгляд Ляйенберга стал ещё более удивлённым.

— Это весьма личные вопросы, Ева. Нет, я живу один. Но зачем вам это?

— Вы могли бы переночевать сегодня здесь? Разумеется, в гостевой комнате. — Она не дала ему ответить. — Я просто хочу хоть одну ночь заснуть без страха. Без ощущения абсолютной беспомощности и одиночества. Если бы вы были рядом — мне стало бы намного спокойнее. Только одну ночь. Это возможно?

Было очевидно, что подобного он не ожидал. Ева видела, как ему неловко — как он лихорадочно взвешивает доводы.

— Я не знаю… всё-таки вы моя новая пациентка, и…

— И я смертельно боюсь снова проснуться ночью в гробу. И на этот раз — не выбраться.

— Но этого гроба не существует, Ева. Я абсолютно в этом уверен. Я не полицейский, я врач, и…

— Даже если это всего лишь сон… — прошептала она. — Пожалуйста.

Он долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

— Спасибо. — Ева выдохнула. — Я очень вам благодарна.

— Не стоит. Но вы так и не ответили на мой вопрос. Есть у вас хоть какое-то предположение?

— Нет.

Она поднялась.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. Мне нужно ещё на час-другой уехать. Вы справитесь?

Ева едва не попросила его остаться. Мысль о том, что придётся снова оставаться наедине с этой надписью на зеркале, была невыносима. Ещё страшнее — что Ляйенберг может передумать. Поэтому она быстро сказала:

— Если я знаю, что вы скоро вернётесь, — всё в порядке.

— Обещаю. — Он поднялся и уже направился к выходу, но вдруг остановился. — Кстати… у вас есть домработница?

— Да, Хильдегард. Она работала ещё у моего отца. После его смерти я её оставила. Она убирает и готовит.

— Как часто она здесь бывает?

— Обычно три раза в неделю, по шесть-семь часов.

— Что значит «обычно»?

— На этой неделе у неё отпуск. Она поехала к сестре в Трир.

— Есть кто-то на замену?

— Нет. Я сама с трудом готовлю, если честно. Хильдегард всегда оставляет мне еду впрок, когда уезжает на несколько дней. Уборку я делаю сама.

— Как хорошо вы её знаете?

— Я… Подождите, вы думаете, что Хильдегард может быть причастна? Ни в коем случае! Ей шестьдесят лет, и она добрейший человек. Я знаю её с детства.

— Хм… у неё есть ключ от дома?

— Конечно. Она приходит и уходит, когда нужно. Но повторяю: за Хильдегард я ручаюсь головой.

— Возможно, кто-то воспользовался её ключом без её ведома.

Это было не так уж невероятно — и Ева была вынуждена это признать.

— Да, такое возможно. Но она вернётся только в понедельник.

— Ева, я ещё раз прошу вас — обратитесь в полицию. Очень прошу. Подумайте об этом, хорошо?

С этими словами он вышел из гостиной.

Когда входная дверь захлопнулась, Ева прошла на кухню и потянулась к бутылке с яблочным соком. Она смотрела, как золотистая жидкость медленно наполняет высокий стакан, — и вдруг вспомнила, что яблочный сок был любимым напитком Мануэля.

ГЛАВА 29.

Ева стояла перед зеркалом, не в силах поднять руку, сжимавшую распылитель с моющим средством. Взгляд был прикован к надписи — той самой, от которой она не могла оторваться уже несколько минут.

Автор заметит. Он узнает, что она уничтожила его послание. И накажет её.

Безумная мысль, но она была настоящей — плотной, осязаемой. Чувство сдавленности разливалось в груди, грозя в любую секунду перехлестнуть через край и обратиться в панику.

Она заставила себя выйти из оцепенения.

Несколько резких нажатий — пена моющего средства медленно поползла по стеклу. Но помадные буквы держались стойко, не сдавались. Ева торопливо схватила тряпку, заготовленную заранее, и провела ею поперёк надписи. Чары разрушены. В лихорадочном темпе она продолжала тереть — вдоль и поперёк, снова и снова брызгала, снова тёрла, тёрла, тёрла.

Через несколько минут от надписи не осталось ни следа. Исчезла и копия, сделанная её собственной рукой.

Ева отступила на шаг и оглядела чистое зеркало. Однако легче ей не стало.

Доктор Ляйенберг вернулся примерно через полтора часа — с кожаной сумкой в руке. Осведомился, как она. Ева рассказала ему о своей «уборочной операции» и о том, что остаток времени просто сидела и думала о последних днях. Потом провела его в просторную гостевую комнату у самого входа — между гаражом и прихожей, с прямым выходом в гостевой санузел.

Когда он оставил там вещи и вернулся в гостиную, Ева уже ждала его. На столе стояли бутылка красного бордо «Сен-Эстеп» и бутылка воды, между ними — бокалы и стаканы.

— Хотите теперь чего-нибудь выпить? — спросила она.

— Да, теперь с удовольствием, — ответил он, опускаясь в кресло напротив, пока Ева откупоривала вино. — Я ещё раз всё обдумал и…

— Пожалуйста, доктор Ляйенберг, — перебила она, — не говорите мне снова, что нужно обратиться в полицию.

Она поставила бутылку на деревянную подставку, взялась за воду, наполнила стаканы.

— Нет, я не об этом. Речь скорее о вашем сне. Скажите — вы страдаете клаустрофобией?

Ева издала короткий горький смешок.

— Да. По крайней мере — в гробу.

Дрожащими пальцами она взяла бокал, сделала глоток. Поставила обратно и вдруг поняла, что не чокнулась с гостем.

— Простите, — сказала она, кивнув в сторону его бокала.

Ляйенберг тоже отпил.

— Расскажите мне об этом.

Взгляд Евы опустился к бокалу. В приглушённом свете торшера вино казалось почти чёрным.

— Вы не можете себе представить, каково это — проснуться в кромешной темноте