Гроб - Арно Штробель

Без толку.

Тогда она захотела закричать — отчаянно, во всё горло, — но скотч снова не дал рту открыться, и из глотки вырвался лишь протяжный, давящий стон. Воздух, не найдя выхода, ударил в голову изнутри, и на мгновение показалось, что череп вот-вот лопнет.

Ева замерла.

Дышала.

Просто дышала.

Почувствовала, как по телу медленно разливается что-то тёмное — неудержимый, животный позыв двигаться, которому она уже не сможет долго сопротивляться.

Пожалуйста, дай мне уснуть и проснуться снова в своей постели… Сейчас… О, пожалуйста…

С кем она вообще говорит? От кого ждёт помощи?

От Бога?

Ева не верила в Бога. Нет, точнее: она надеялась, что Бога нет, — потому что если Он всё-таки существует, то это циничный ублюдок, который с явным удовольствием наблюдает за страданиями своей игрушки по имени «человек». Как иначе объяснить то, что происходит с ней прямо сейчас? Или таких людей, как её мачеха. Кто, в ком есть хоть искорка подлинно божественного, допустил бы то, что эта женщина сделала с маленьким Мануэлем?

Нет. Бога не должно быть. Если человек способен пережить то, что пережила она, — Бога не должно быть.

Она ничего так не желала в эту минуту, как проснуться дома, в своей постели. Прямо сейчас. Бывало ли раньше, чтобы этот кошмар длился так долго? Но она уже знала — это не сон. Это была страшная, ощутимая, пропитанная запахом дерева и собственного страха реальность.

На Ляйенберга рассчитывать не приходилось: он не смог помешать тому, чтобы с ней снова это сделали. Скорее всего, спокойно спит и ничего не заметил. Если кто-то прокрался в дом и усыпил её во сне…

Давление на глаза стало болезненным.

Если бы только освободить руки.

Она поняла, что последние несколько минут ей удалось думать — по-настоящему думать, удерживаясь над пропастью. Но в тот же миг мысли кончились, и тот тёмный позыв вернулся с удвоенной силой.

Колени начали подниматься и опускаться сами собой. Босые пятки скользили по подстилке с тихим шорохом. Потом связанные руки начали описывать судорожные круги — Ева это замечала, наблюдала со стороны, словно тело принадлежало кому-то другому, кому-то, над кем у неё не было никакой власти. Движения становились всё более резкими, лихорадочными, колени снова и снова ударялись о крышку изнутри.

Надо остановиться, я…

Но она не могла. Голова дёргалась из стороны в сторону, вздёргивалась вверх. Первый удар лбом о дерево — и всё. Контроль исчез окончательно. Она погрузилась в хаос слепых, судорожных движений, которые раз за разом болезненно обрывались о стенки и крышку гроба, — пока тьма не поглотила её целиком.

Когда она пришла в себя, первым, что она почувствовала, было облегчение.

Тягучее, почти блаженное — в той мягкой полосе между сном и явью, где боль ещё не успела вернуться.

Всё кончилось.

Она хотела открыть глаза — и не смогла.

Подняла руки — и упёрлась в дерево.

Нет. Это не может… это не должно…

Она не в своей постели. Глаза не открываются. Рот не открывается. Руки связаны.

Сомнений не осталось: она всё ещё в гробу.

И скоро умрёт.

Это осознание разом выпило из неё все силы, как вода уходит в песок. Она больше не чувствовала рук, не понимала, как лежат ноги, — тело словно перестало существовать, растворилось в деревянной темноте.

Это и есть смерть? Она уже покидает тело? Что будет дальше? Будет больно — или это просто как заснуть?

Ей было всё равно.

Ева почувствовала, будто закрывает уже закрытые глаза. Отпустила себя. Сознание таяло, уходило куда-то вниз, в тихое и безболезненное…

Она резко распахнула глаза.

Тело рывком поднялось — она сидела в постели, захлёбываясь воздухом, словно только что вынырнула из ледяной воды в самый последний момент. Лёгкие жгло. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно было в тишине комнаты.

Всё её существо вмещало сейчас лишь одну мысль, простую и оглушительную, как первый удар колокола:

Я жива. Я дома.

Прошло какое-то время, прежде чем она смогла разглядеть окружающее. За окном стояли сумерки — бледные, стылые, позднеосенние. Примерно половина восьмого утра.

Ева вспомнила о докторе Ляйенберге.

Психиатр уверял накануне, что оставит дверь своей комнаты открытой. Как же кому-то удалось вынести её из дома, не потревожив его? Может, он случайно всё-таки закрыл дверь? Или спал так крепко, что ничего не услышал?

Она спустила ноги с кровати — колени отозвались тупой, ноющей болью. Накинула халат, вышла в коридор и замерла, прислушиваясь. Тишина стояла абсолютная, почти осязаемая. Она нащупала выключатель — и только тогда заметила, что рука адски болит.

Взглянула на ладони.

И едва не вскрикнула.

Кожа во многих местах была содрана, на запястьях — багровые полосы, словно прожжённые верёвкой.

От верёвки, которой меня связывали.

Гроб не был сном. Теперь она знала это совершенно точно.

Босиком Ева прошла по коридору в прихожую. Ещё не дойдя до гостевой комнаты, увидела: дверь закрыта.

Значит, всё-таки, — подумала она с тяжёлым, усталым разочарованием. Ведь накануне вечером психиатр несколько раз уверял, что оставит её открытой — чтобы услышать, если ей что-то понадобится.

Она осторожно постучала. Тишина. Постучала снова — решительнее, настойчивее. Снова ничего.

Ева собралась с духом, нажала на ручку и медленно толкнула дверь.

Её встретил запах — странный, приторно-сладковатый, почти химический.

Сделав шаг в комнату, она остановилась.

Доктор Ляйенберг лежал на кровати лицом вниз. Руки заведены за спину и связаны. Ноги согнуты в коленях — так, что связанные ступни торчат вверх. Верёвка соединяла лодыжки и запястья, уходила выше и заканчивалась петлёй вокруг его шеи: стоило пошевелиться — и она затягивалась. Рот и глаза заклеены широким скотчем.

— О Боже, — вырвалось у Евы.

Она быстро подошла к нему. Ляйенберг шевельнулся — значит, в сознании. Дрожащими пальцами она сначала отклеила скотч с глаз, потом рывком сорвала с губ. Он со стоном выдохнул — протяжно, с надрывом — и, часто моргая, посмотрел на неё покрасневшими, слезящимися глазами.

— Спасибо, — выдавил он хрипло. — Я уже почти задыхался. Этот тип, видимо, застал меня во сне… Усыпил эфиром — отсюда и запах. Когда я очнулся, уже лежал вот так. Не знаю, сколько это длилось… — Он помолчал, переводя дыхание. — С вами всё в порядке?

— Расскажу, — ответила Ева. — Сначала освобожу вас.

Взявшись за узлы на запястьях,