Гроб - Арно Штробель

справа двух женщин, которые совершенно открыто смотрели на него и многозначительно улыбались. Бесстыжие. Их взгляды вызывали у него омерзение — как и всё вокруг: смех, тела, качающиеся в такт музыке, вся эта развращённая, липкая жизнь, которая кипела здесь без стыда и стеснения.

Те двое всё ещё смотрели.

Он открыто оглядел их с ног до головы и остановился на той, что справа: молодая, густо накрашенная, платиновые волосы, блестящие штаны. Она будет плакать. Будет умолять. В своей трусости предложит всё, что он захочет. От одной этой мысли желудок скрутило от тошноты.

Он заказал у стойки воду, расплатился и протиснулся сквозь толпу к тем двоим.

В тот самый момент, когда он подошёл, музыка внезапно оборвалась. Всего на две-три секунды — а потом грянула новая песня, ещё громче прежней.

«Maach noch ens die Tüt an, he is noch lang nit Schluss…» (зажигай по новой, мы еще не расходимся)

Разговоры стихли. По всему залу люди обнимались и раскачивались в такт. Он не мог на это смотреть и опустил взгляд.

«Kumm, maach keine Ärjer, maach uns keine Stress, Mer sin uch janz leis un maache keine Dress…» (Давай, не ругайся, не трепи нам нервы, Мы будем вести себя очень тихо и не натворим никаких глупостей)

Нарастающая тревога сковывала его. Этот оглушительный грохот, животное улюлюканье — люди вокруг словно обезумели, потеряв человеческий облик. Он сжал руки в кулаки с такой первобытной силой, что ногти до боли впились во влажные ладони.

Главное — не выдать себя и сохранять контроль, — пульсировала в голове одинокая мысль.

Внезапно чужая рука по-хозяйски обвилась вокруг его талии. Он резко вскинул голову и увидел перед собой не ту дешевую гидроперитовую блондинку, которую приметил ранее, а её подругу.

Женщина как-то слишком хищно улыбнулась. Наклонив голову вплотную к его уху, она прокричала сквозь пульсирующий шум: — Как тебя зовут?!

Разум сработал безотказно. Никакой правды. Он выдумал первое попавшееся имя и едва успел выкрикнуть его ей в лицо, как пространство вокруг разорвало абсолютным хаосом.

Вся толпа, словно повинуясь невидимому сигналу, истошно взревела, сливаясь в едином экстазе и подхватывая слова местного хита: «Nä, wat wor dat dann fröher en superjeile Zick…» (Да уж, какие же классные были времена…)

Вокруг них, надрывая глотки из последних сил, ревели пьяные голоса. Он посмотрел в её глаза — глубоко, пронзительно, словно пытаясь заглянуть за эту фальшивую улыбку. Она без тени смущения выдержала его тяжелый взгляд.

Вновь потянувшись к его уху, женщина прокричала, что её зовут Бьянка.

Ровно через двадцать минут он покинул этот удушливый бар. И Бьянка пошла вместе с ним.

 

 

ГЛАВА 31.

 

Она вынырнула из беспамятства — и сразу поняла, что что-то не так.

Глаза не открывались. Рефлекторно она потянула руку к лицу — и почувствовала, как другая рука послушно потянулась следом, прежде чем что-то жёсткое, на уровне груди, резко остановило движение.

— Нет, — хотела выкрикнуть она, но вышло лишь глухое, придушенное: — Мммм.

Рот тоже не открывался. Что-то туго, намертво облегало губы, не давая ни звука, ни глотка воздуха сверх того, что просачивалось сквозь ноздри. В панике она попыталась развести скованные руки в стороны — и через несколько сантиметров наткнулась на мягкую, обитую тканью преграду.

Осознание пришло мгновенно — холодное, безжалостное, едва не сорвавшее рассудок с петель.

Она снова лежала в гробу. Но на этот раз всё было иначе.

Хуже.

Руки связаны. Глаза и рот — судя по всему, заклеены. Неужели теперь всё? Сбывается то, что было написано на зеркале в её спальне? Тот, кто это делает, — теперь всерьёз?

Дыхание Евы участилось, грудь затрепетала в коротких судорожных толчках.

Надо сохранять спокойствие, — заклинала она себя. — У тебя свободен только нос. Если сейчас сорвёшься — задохнёшься.

Она сосредоточилась на дыхании. Попыталась мысленно проследить, как воздух входит в ноздри, наполняет лёгкие, выходит обратно. Медленно. Ещё медленнее. Прошло какое-то время — долгое, мучительное, — прежде чем ей удалось хоть немного взять мысли под контроль.

Верёвка — или что бы это ни было, — которой были связаны запястья, оказалась достаточно длинной, чтобы двигать руками в радиусе примерно тридцати сантиметров: вверх, вбок. Другой конец, судя по натяжению, был закреплён где-то внизу, у ног.

Но зачем? Зачем в закрытом гробу дополнительно связывать руки? И без того шансов выбраться нет никаких. А заклеенные глаза, заклеенный рот…

Хотел ли тот, кто это сделал, чтобы она поняла — на этот раз всё по-другому? Что на этот раз её уже не выпустят? Что теперь она…

…умрёт?

Ноги начали двигаться сами собой — она ничего не могла с этим поделать. Горло сдавило, дыхание снова сорвалось, стало рваным и прерывистым. Она судорожно пыталась дышать ещё и ртом, хотя бы чуть-чуть разомкнуть губы, — но всё тщетно.

Я задохнусь!

Надо… Надо думать о чём-то другом. Быстро. Думать. Дышать носом — этого хватит, я не задохнусь, нет…

А что с доктором Ляйенбергом? Он же должен был услышать, если кто-то выносил её из дома. Если дверь гостевой комнаты открыта, никто не смог бы пронести её мимо, не потревожив его. Разве что…

Нет. Прочь. Прочь плохие мысли. Думай о своей ситуации. О гробе.

Зачем заклеили глаза? Зачем связали? Только для того, чтобы на этот раз было по-другому? Или есть иная причина?

Какая? Давай, думай, Ева. Думай.

Стоп.

А что, если гроб на этот раз вообще не закрыт? Это было бы самым логичным объяснением верёвок. Если некуда бежать — незачем и вязать. А если есть куда…

Может быть. Может быть.

Она подняла руки и резко надавила на крышку — та не шелохнулась. Попробовала ещё трижды, четырежды. Опустила руки.

Значит, надо добраться до того места у ног, где закреплён другой конец верёвки. Ева изо всех сил вдавила пятки в деревянное дно, напрягла мышцы ног и, перебирая пальцами верёвку, поползла вниз. Верёвка натягивалась всё сильнее, пока движение не остановилось совсем. Никакого узла — ни на ощупь, ничего похожего. Она попыталась выпрямить ноги — упёрлась ступнями в нижнюю стенку. Так не получится.

Тогда она изогнула туловище максимально вбок, снова потянулась пальцами — всё равно не дотягивалась.

Отчаяние нарастало. Вязкое, тяжёлое, как земля над крышкой.

Должна же быть хоть какая-то возможность. Соберись, Ева. Давай. Хоть раз в жизни постарайся по-настоящему.

Снова изогнулась — туловище вбок и вверх одновременно, руки вниз, пальцы растопырены,