Гроб - Арно Штробель

ещё отчётливо стоял в комнате. — Ляйенберг чуть подался вперёд. — Меня усыпили и связали так, чтобы я не мог вмешаться, когда её уносили. Утром она вернулась домой, проснулась и нашла меня. Освободила. Я предполагаю, что её тоже усыпили — прежде чем уложить в этот гроб.

Менкхофф откинулся на спинку кресла с шумом, который получился красноречивее любых слов, и медленно покачал головой.

— Простите, но это… безусловно самая странная история, которую я когда-либо слышал.

Он полез во внутренний карман пальто, вытащил телефон и набрал нужный номер по памяти. Когда на том конце ответили — продиктовал адрес и запросил криминалистов.

— И пришлите двух коллег в помощь. Лучше всего Ридель. Спасибо.

Убирая телефон обратно в карман, он краем глаза заметил, что Ева Россбах уже возвращается — с газетой в вытянутой руке, держа её за верхний уголок, словно нечто хрупкое и опасное одновременно.

Она положила газету перед ним так, чтобы надпись была хорошо видна.

— «Проснись наконец». — Менкхофф прочитал вслух, потом поднял взгляд. — Это вам что-нибудь говорит? Есть представление, от чего именно вам следует проснуться?

Она покачала головой.

Менкхофф взял газету, аккуратно вытащил внутренние страницы. Титульную — с надписью — отложил в сторону, чтобы Райтхёфер могла рассмотреть. Внутреннюю часть протянул Еве Россбах.

— Не могли бы вы написать ту же фразу несколько раз подряд на этой странице? Судя по виду, использовался фломастер. Найдётся такой в доме?

— Думаю, да. Только чёрный.

— Вполне подойдёт.

Она поднялась, но на мгновение задержалась.

— Я уже пробовала вчера вечером. В спальне, прямо под надписью на зеркале. — Голос её был совершенно ровным. — Это не мой почерк.

Она говорит об этом как о погоде, — подумал Менкхофф, и это его удивило больше, чем сами слова.

— Подождите, — вмешалась Райтхёфер. — То есть вы допускали, что сами написали это на зеркале? Но тогда почему вы этого не помните?

Ева Россбах снова взглянула на Ляйенберга — Менкхоффу почудился в этом безмолвный вопрос. Но психиатр лишь спокойно смотрел на неё, не торопясь прийти на помощь. Она пожала плечами.

— Не знаю. Вы, наверное, даже не представляете, что может прийти в голову в такой ситуации. Я очень боялась…

— Да, что вы боялись — я прекрасно понимаю, — произнёс Менкхофф ровно.

— Тогда… пойду поищу фломастер.

 

Она вернулась быстро. Снова опустилась на диван, сняла колпачок и, подвинув к себе страницу, вывела «Проснись наконец» — примерно того же размера, что и оригинальная надпись. Протянула газету Менкхоффу, но тот покачал головой.

— Пожалуйста, ещё несколько раз.

Без комментариев она положила страницу перед собой и написала те же слова ещё трижды — методично, без нажима.

Менкхофф совместил части так, чтобы сравнить почерки. Разница была видна с первого взгляда: оригинальная надпись и образцы Евы Россбах не имели ничего общего. Впрочем, для окончательного вывода нужен был эксперт.

— Спасибо, — коротко сказал он, вложил титульный лист внутрь и передал всё Райтхёфер. Потом снова повернулся к Еве. — Скажите, у вас раньше бывало что-нибудь похожее?

— Н-нет.

— Можете описать гроб?

Она в очередной раз посмотрела на Ляйенберга — этот жест уже начинал раздражать Менкхоффа своей регулярностью. Что именно между ними?

— Я ничего не видела, — произнесла она наконец. Голос стал тише. — Только ощущала. Я была в панике. Думала, что на этот раз уже не выберусь. — Она несколько раз сглотнула. — Что умру там.

Пауза.

— Глаза и рот были заклеены. Руки — связаны.

— Что? — Менкхофф чуть подался вперёд. — Об этом вы не говорили.

Она растерянно посмотрела на него.

— Нет? Простите, я… я запуталась. Это было только прошлой ночью. В предыдущие два раза меня не связывали и не заклеивали.

— Как именно были связаны руки?

Пульс сделал шаг вперёд. Если она ответит то, что он уже предчувствовал, — это будет не случайность.

— Очень странно. Как-то свободно — я могла немного двигать ими в стороны, вверх… Но конец веревки уходил вниз, к ногам, так что дотянуться до него я не могла.

Менкхофф встретился взглядом с Райтхёфер — и по её лицу понял, что они думают об одном. Ева Россбах не могла знать, как именно были связаны руки у обеих жертв. Это не предавалось огласке. Им самим тоже об этом не говорили.

Значит, она действительно там была.

Но тогда — почему она жива? Что отличает её от Инге Глёкнер и Мирьям Вальтер? Менкхофф не видел логики, а когда он не видел логики, внутри него что-то начинало глухо тлеть.

— Вы уверены, что это был именно гроб?

— Да. По бокам и сверху — мягко, гладко. Обитый изнутри. И размер… подходил.

Ещё одно отличие, — отметил Менкхофф про себя. — Гроб у тех двух был другим.

— Хорошо, допустим. Есть ли у вас хоть какое-то объяснение, почему вас раз за разом туда помещают? И как это вообще возможно — вы засыпаете в своей постели, просыпаетесь тоже в ней, а в промежутке лежите в гробу? Следов взлома нет, значит, у преступника есть ключ. Или даже два разных человека с ключами — если тот, кто пишет вам эти послания, и тот, от кого вас предостерегают, — не одно лицо. Есть ещё какой-нибудь вход в дом, который мог оказаться незапертым?

— Нет… Я сама не понимаю, как это возможно. — Она посмотрела на него прямо, и в этом взгляде было что-то почти невыносимое. — Я знаю только, что теперь боюсь засыпать.

Менкхофф выдержал её взгляд.

— Почему вы ничего не сказали нам про гроб, когда мы приходили по делу об убийстве вашей сводной сестры? Её ведь тоже нашли в гробу.

— Я думала, что это кошмары. Что синяки я нанесла себе сама — случайно, во сне.

— Как давно вы знаете доктора Ляйенберга? — перебила Райтхёфер — точно в тот момент, когда этот же вопрос уже вертелся у Менкхоффа на языке.

— Почти не знаю. Я была у него в кабинете лишь однажды.

— Но вы попросили его провести ночь в вашем доме. Встретившись с ним всего один раз.

Ева Россбах беспокойно переплела пальцы.

— Он зашёл проверить, как я. Сначала я удивилась… но потом почувствовала облегчение, что не одна. Я так боялась. Думала: если он здесь, ничего не