Гроб - Арно Штробель

— Вы ведущий инженер. И его сын. Ему наверняка важно сохранить руководство в семье?

— Я не знаю.

— Может быть, он полагает, что вы не справитесь?

Ответа не последовало.

— Ладно, — произнесла Райтхёфер после тягостной паузы, закидывая ногу на ногу. — Нас занимает другое: почему в прошлый раз вы ни словом не упомянули о том, что обсуждали с Инге Глёкнер?

Вибкинг пожал плечами.

— Просто не подумал. Не счёл важным.

— То есть вы не сочли важным сообщить следствию, что незадолго до гибели пытались уговорить будущую жертву выкупить фирму и назначить вас управляющим? И что жертва вам отказала?

Вибкинг выпрямился, всё тело напряглось.

— Подождите. Что именно вы хотите этим сказать? Я просто забыл — не считал это существенным, ясно вам? И что значит «отказала»? Инге не отказывала. Напротив — идея показалась ей крайне интересной. Я требую…

— Вы утверждаете, что она не отказывала? — Менкхофф перебил его резко, как захлопывают дверь. — Тогда, наверное, неправда и то, что после этого вы разговаривали с Оливером Глёкнером и настоятельно просили его повлиять на жену. Это вы тоже забыли? — Он сделал паузу. — Как часто у вас случаются подобные провалы в памяти? Теперь мне понятно, почему отец не хочет видеть вас на своём месте.

Вибкинг растерянно переводил взгляд с одного следователя на другого.

— Что? Я якобы просил Оливера уговорить Инге? Это неправда! Это он сам ко мне подошёл — уже когда я уходил. Хотел знать, о чём мы говорили. Я ещё удивился: почему он спрашивает меня, а не собственную жену?

— Понятно. И вы ему рассказали?

— Конечно. Почему нет?

— Хорошо. Это мы ещё проверим. Но вопрос о том, почему вы промолчали, остаётся в силе.

Вибкинг опустил голову.

— Простите. Я подумал… Даже не знаю точно, что я думал. Наверное, боялся: узнаете, зачем я к ней приходил, — и сразу свяжете меня с этим делом.

Он поднял взгляд — в нём читалось что-то похожее на мольбу.

— Мне правда важно было только одно — благополучие предприятия. Поверьте.

Он замолчал. Оба следователя не торопили его — чувствовалось, что он ещё не сказал главного.

— Ладно, чёрт с ним, — произнёс он наконец тихо. — Мой отец совершает большую ошибку. Да, он, скорее всего, не назначит меня преемником.

— А вы знаете причину? — спросила Райтхёфер. — Честно?

— Знаю. — Вибкинг откинулся на спинку кресла. — Видите ли, предприятие давно нуждается в модернизации. Срочно. Если мы хотим оставаться конкурентоспособными — нужны новые станки, нужно полностью перестраивать организационную структуру. Административный аппарат раздут донельзя. И так далее, и тому подобное. Но ни отец, ни Ева этого не видят.

— Вы говорили с ней об этом?

Он махнул рукой.

— Конечно. Она сказала: согласуй с отцом, я в это не вмешиваюсь. А отец, судя по всему, уже выбрал преемника — человека, который мыслит в точности как он сам.

— И кто же это?

— Доктор Гвидо Лёффлер. Кабинет напротив, через коридор. Экономист, ультраконсерватор, всецело преданный моему отцу.

Менкхофф поднялся.

— Хорошо, господин Вибкинг. И последнее — вам знакома Мирьям Вальтер?

Вибкинг немного подумал, а затем покачал головой.

— Нет, кто она?

— Её нашли сегодня утром. В гробу, как Инге Глёкнер.

— Ужасно!

— Да, ужасно. Кстати, где вы были прошлой ночью?

Вибкинг тоже встал. Он растерянно переводил взгляд с Менкхоффа на Райтхёфер.

— Вы в самом деле думаете, что я к этому причастен?

— Я думаю, что хочу знать, где вы провели прошлую ночь.

Менкхофф смотрел ему в глаза — твёрдо, без нажима, просто ждал. Наконец Вибкинг выдохнул:

— Хорошо. Я был у Вибке Пфайффер.

ГЛАВА 26.

Ева не знала, сколько времени простояла перед шкафом, не в силах оторвать взгляд от красных букв на зеркале. В какой-то момент ноги подогнулись сами собой — она медленно опустилась на колени и осела на пятки, но глаза по-прежнему были прикованы к надписи.

Кто-то был в её спальне.

Мысль была настолько чудовищной, что тело начало мелко дрожать — не от холода, а от чего-то другого, более глубокого. Не он ли написал те слова на газете? «В следующий раз ты, возможно, умрёшь». Это означало бы, что гроб — не сон. Что в следующий раз она может уже не выбраться. И что тот, кто запер её там, — скорее всего, тот же, кто убил Инге.

Но если это был не сон — если она действительно лежала в том гробу, — кто мог об этом знать? Только тот, кто её туда запер. И ещё Вибке. И теперь — доктор Ляйенберг. Но стала бы Вибке писать ей такое? Зачем?

Реакция Вибке, когда та увидела надпись на газете, была настоящей — Ева в этом не сомневалась. Такое не сыграешь. А психиатр? Он только что был здесь. Мог ли он в какой-то момент… Нет. Невозможно — он ни разу не выходил из кухни. Она бы заметила.

Нет. Ни Вибке, ни доктор Ляйенберг не имеют отношения к этим посланиям.

Оставался тот — безымянный, — кто сумел запереть её в гробу и выпустить в нужный момент. Это не могло быть сном. Но тогда выходило, что он уже не раз бывал в её доме. Зачем эти записки? Предупреждения от него самого о нём самом? И как он проникает внутрь — без единого следа взлома, бесшумно, словно его вовсе не существует? Что он сделает дальше? Убьёт её? На зеркале стояло «возможно». И она — последняя из так называемой семьи. По крайней мере, насколько ей известно.

Сердце билось всё сильнее, гнало кровь к вискам, перед глазами поплыли чёрные точки — они вгрызались в буквы на зеркале, выкусывали куски слов, пока те не теряли смысл.

Только не потерять сознание…

Она задержала дыхание. А вдруг убийца ещё здесь? Вдруг ждёт подходящего момента, чтобы снова…

Собственный стон — тихий, непроизвольный — словно дал сигнал к действию. Ева резко поднялась, на секунду оперлась ладонью о шкаф рядом с зеркальной дверцей: комната качнулась и медленно встала на место. Она быстро пересекла спальню и повернула ключ в замке — изнутри.

Потом обвела комнату взглядом.

Может, кто-то спрятался? Под кроватью?

Она тут же опустилась на колени и заглянула под раму. Пусто. И тут же —