Черная дама - Андреас Грубер

Первый случай насилия произошёл уже в 1978 году, когда Михе было всего пять лет. Как часто изнасилования повторялись потом, по документам можно было лишь догадываться; во всяком случае, до двенадцати лет мальчика несколько раз госпитализировали с тяжёлыми внутренними повреждениями.

Затем Миха из-за головных болей, ночного недержания, нарушений питания, временной амнезии и плохой успеваемости попал на психотерапевтическое лечение. Он заикался, переставал реагировать на окружающих, всё глубже проваливался в депрессию и в конце концов изувечил себя карандашом, после чего его поместили в детскую психиатрию.

Пять лет спустя отцу удалось забрать его из клиники обратно в родительский дом. С тех пор Миха жил там под домашним уходом матери и домработницы.

— Этот ублюдок забрал сына обратно домой! — Ивона с отвращением смотрела на копии карточек. — И эта свинья наняла меня, чтобы я ему помогала!

Хогарт подумал о Михе — молчаливом юноше с изумрудно-зелёными глазами, женственными движениями и косолапой стопой. Мысленно он видел перед собой этого слабого молодого человека: как тот расцарапывает себе лицо и руки, вырывает волосы клочьями и в двенадцать лет пытается покончить с собой в туалете при помощи карандаша.

Какие муки должен был вынести этот мальчик в детстве? Какой смертельный страх сопровождал его каждый день?

Хогарт не мог даже приблизительно представить себе состояние Михи. Если не считать развода родителей, сам он вырос в семье, внешне вполне благополучной. А рядом с Михой, похоже, никогда не было никого, кто хотя бы однажды помог ему.

Невольно Хогарт вспомнил мелодию с пластинки, которую Зайиц так грубо оборвал во время их визита. Вспомнил слова социального референта: Миха болен.

Его захлестнуло сострадание. А следом — внезапная, безмерная ненависть к сотруднику посольства, который не только разрушил детскую душу, но снова и снова раздирал раны, не давая им даже начать затягиваться.

Годы насилия. Целое детство. И всё это — со стороны собственного отца. Невообразимо. А доктор Зайиц, этот подонок, верил, что деньгами можно уладить всё.

Только теперь Хогарт заметил: Ивона смотрит на фотографии и всё крепче сжимает дверную ручку. Сжимает, пока рука не начинает дрожать. Потом разжимает пальцы.

— Дрянь же мы раскопали, — сказал он и собрал фотографии.

— Таким свиньям надо отрезать член, — выдавила она бесцветным голосом.

Хогарт уставился на неё. Её реакция была такой, будто ей уже не раз приходилось сталкиваться с подобным.

Ивона закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Расслабься, — приказала она самой себе.

Когда ей удалось взять себя в руки, она протянула Хогарту копии протоколов. При мимолётном касании он почувствовал, какие холодные у неё пальцы.

— Можем считать, что документы настоящие? — спросил он.

— Греко так же, как и мы, хочет поймать убийцу женщин, — без колебаний ответила она. — Он не стал бы подсовывать нам выдуманные обвинения.

Хогарт подумал об оружии в багажнике.

— Прежде чем действовать сгоряча, нужно всё проверить. Зайиц упоминал второго сына — этого неудавшегося мальчишку. Нам стоит навестить Романа Зайица, брата Михи.

Как у всякой частной сыщицы, у Ивоны были свои источники. Пока она обзванивала нужных людей, Хогарт нарезал круги вокруг машины и курил одну сигарету за другой.

Когда он раздавил об асфальт четвёртый окурок и уже начал гадать, почему разговоры тянутся так долго, Ивона взволнованно опустила стекло. Она только что говорила с женой бывшего школьного приятеля: та работала в налоговом управлении и имела круглосуточный доступ к электронному архиву данных.

После долгих поисков Ивона наконец получила адрес и телефон Романа. Фамилия у него оказалась вовсе не Зайиц, а Кошице: он взял фамилию жены. Теперь уже тридцатисемилетний Роман жил с семьёй в Праге, но в этот вечер дома его не было. На заднем плане у его жены кричали дети, и она объяснила по телефону, что муж работает на кирпичном заводе, а смена закончится только после полуночи.

Едва Ивона закончила рассказывать, Хогарт уже сидел за рулём, заводил машину и просил её объяснить дорогу к заводу.

«Кирпичный Бём», как фабрику называли в народе, находился довольно далеко, в восточной части Праги, там, где когда-то добывали глину для производства кирпича. К территории предприятия они добрались вдоль заросших бурьяном железнодорожных путей, прежде служивших заводскому транспорту.

Между искусственным пожарным прудом и рядом жестяных бараков располагалась заводская парковка. По убогим ржавым развалюхам, стоявшим здесь, нетрудно было понять, как скверно платили сменным рабочим в «Кирпичном Бёме».

Фабрика стояла за забором. В пустой будке проходной горел свет, но дежурный находился в нескольких метрах от неё, у живой изгороди, и стоял к ним спиной. Пока он мочился в кусты, Хогарт и Ивона проскользнули под шлагбаумом.

Чем ближе они подходили к цеху, тем сильнее пахло обожжённой глиной. Навстречу ударил густой жар, словно вся фабрика раскалилась, как доменная печь.

Зданию из красного кирпича с зарешечёнными окнами наверняка было больше ста лет, и Хогарту оно напомнило тюрьму времён монархии. Три трубы извергали чёрный дым, растворявшийся в облаках. Над входными воротами крупными, местами облупившимися цифрами красовался год: 1894.

Сквозь гофрированную обшивку доносились стук машин и лязг транспортёрных лент. Как раз в этот момент протяжный рёв гудка возвестил перерыв — ровно в девять вечера.

Когда Ивона и Хогарт вошли внутрь, шум сразу усилился втрое. Здесь было заметно жарче, чем у ворот. Красная пыль на полу смешивалась с дождевой водой, капавшей через дыру в крыше, и превращалась в вязкую жижу.

Ивона отказалась идти дальше. Из бокового крыла им навстречу вышел рабочий в сером комбинезоне; перед собой он толкал тележку с запасными частями. Когда Ивона попросила его позвать Романа Кошице для короткого разговора, мужчина недоверчиво оглядел её. Наконец он молча оставил тележку и исчез между несколькими списанными погрузчиками.

Пока они надеялись, что рабочий вернётся с Романом, Хогарт огляделся. Было жутко думать, в какой дыре брат Михи вынужден вкалывать, чтобы прокормить семью, тогда как сам Миха проводит дни в родительском доме на Староместской площади.

Рабочий появился снова и, ничего не сказав, покатил тележку дальше. Минут через пять к ним вышел высокий мужчина с густыми чёрными кудрями, в грязном комбинезоне с нагрудником и грубых рабочих ботинках со стальными носами.

Он стянул перчатки и вытер рукавом вспотевший лоб; на коже осталась тёмно-красная полоса. Хогарт узнал брата Михи по фотографии, которую показывал им доктор Зайиц.

У Романа всё ещё были те же резкие, угловатые черты лица и серьёзный, понимающий взгляд,