Черная дама - Андреас Грубер

В соседней комнате скрипнул паркет, и Ивона так и не поставила фигуру обратно на доску.

Доктор Зайиц быстрым шагом направлялся к ним. Хогарт уже видел этого мужчину в дорогом костюме, с галстуком пейсли, в роговых очках и с напомаженным чёрным пробором набок — на распечатанном Ивоной кадре видеозаписи. Именно так Хогарт представлял себе типичного джентльмена вроде Хельмута Раста.

Сначала Зайиц, слегка поклонившись, пожал руку Ивоне, затем Хогарту. Рукопожатие у него было крепким. Он стоял перед ними прямо, скованно, с выжидающим взглядом. Мужчине наверняка было за пятьдесят, но выглядел он превосходно.

Правда, облако лосьона после бритья оказалось более чем навязчивым, и Хогарт, кажется, понимал почему: одеколон должен был перебить запах алкоголя. Коньяк, предположил Хогарт.

Ивона по-немецки представила его как венского страхового детектива, расследующего дело о сгоревших масляных полотнах.

— Октавиан, верно? Печальная глава. И надо же — именно в Праге.

В произношении чеха слышался жёсткий северонемецкий акцент, звучавший странновато. Видимо, работа в посольстве оставляла след.

— Вы из Вены… — Зайиц снял очки и принялся жевать дужку. — Экспонаты были застрахованы там?

— Частично.

— Кстати, картины двух боковых алтарей в церкви Святого Николая тоже принадлежат кисти Октавиана, — объяснил Зайиц. — Церковь всего в нескольких шагах отсюда. Можете её осмотреть. Кроме того, сегодня вечером в сводчатом подвале состоится концерт классической органной музыки. Нижний уровень уходит больше чем на четырнадцать метров в глубину — это действительно стоит увидеть.

— В церкви у меня начинает болеть спина, — ответил Хогарт.

— Какая жалость. В катакомбах есть несколько надгробий; среди прочих там был похоронен и Октавиан. — Зайиц вынул дужку очков изо рта. — Вы поэтому здесь? Могу я вам чем-то помочь в этом вопросе?

Ивона шагнула вперёд.

— Мы здесь из-за вашей жены.

Зайиц мгновенно утратил свою жёсткую выправку. Он словно осел.

— Понимаю.

Он снова надел очки, освободившуюся руку сунул в карман брюк, а другой указал на одну из дверей.

— Прошу, пройдёмте в салон.

Он пошёл впереди и провёл их в высокую комнату с цветочными бордюрами под потолком. Края высохших водяных пятен на штукатурке в углах выдавали возраст здания.

Обстановка салона напоминала собрание самых разных антикварных вещей: кованые столики, изящные деревянные комоды с витиеватой резьбой, длинный диван и несколько витрин, которые, судя по всему, служили Зайицу домашним баром.

В воздухе стоял тонкий треск сапфировой иглы, скользящей по звуковой дорожке. Через несколько секунд раздался угрожающий гул оркестра. Хогарт не слишком разбирался в классической музыке, но Иероним Веселы наверняка оценил бы это произведение. Похоже, в этом доме предпочитали мрачноватые сочинения Вагнера или Бетховена жизнерадостным звукам Моцарта.

Паркет скрипел под шагами Хогарта, пока они не остановились посреди салона. Тут он заметил молодого человека, скорчившегося на диване и дирижировавшего в такт своими тонкими, изящными пальцами.

— Мой сын Миха, — представил Зайиц худого мужчину с впалыми щеками и бледным лицом. — Миха, ты не мог бы оставить нас одних?

Тот замер на полудвижении и поднял голову. Длинные тонкие волосы падали ему на глаза. Медленным движением руки он убрал пряди со лба. Только теперь Хогарт заметил дорогие очки в стальной оправе, с толстыми стёклами. За ними сверкали изумрудно-зелёные глаза, глядевшие как будто сквозь всё на свете.

Что-то заставляло Хогарта не отводить от молодого человека взгляда. Эти очки. Он видел их всего несколько дней назад.

— Миха, пожалуйста!

Юноша нехотя поднялся. Он был чуть выше отца, но не обладал его внушительной осанкой; скорее казался долговязым и затравленным. Почти до смешного женственными движениями он проковылял через салон к двери.

Когда Хогарт заметил отчётливую хромоту Михи, он понял: они уже встречались — в ту ночь, когда сгорел дом Ивоны. Краем глаза он осмотрел ноги Михи. Ни гипса, ни шины.

Хогарт в ужасе уставился на чёрный, почти квадратный кожаный комок — словно только что увидел копыто самого дьявола. Максимум тридцать первый размер. Эта искалеченная ступня, возможно врождённый порок, должна была причинять юноше бесконечные боли в позвоночнике.

В воображении Хогарта окровавленная косолапая стопа наступила на чёрный бархат, оставив там верхнюю часть отпечатка ботинка. Хогарт заставил себя отвести взгляд. Тем временем Миха без единого слова вышел из комнаты.

Не возвращая тонарм на место, доктор Зайиц одним движением выключил проигрыватель, и оркестровые звуки умерли с мучительным скрежетом. У Хогарта, однако, кнопки выключения для музыки не было: пока он продолжал оглядывать салон, она упрямо звучала у него в голове.

На диване лежал чёрно-белый конверт пластинки. На обложке был портрет композитора, на заднем плане — расплывчатые фигуры с дюжину скрипачей. Хогарту сразу бросился в глаза немецкий рекламный текст на пожелтевшей наклейке: «Масштабная симфоническая поэма Ханса Ландсбергера к “Голему” Пауля Вегенера».

Этот Голем, похоже, преследовал его.

Зайиц заметил интерес Хогарта.

— Мой сын любит немое кино и постоянно слушает эту симфонию. — Он пренебрежительным жестом указал на конверт пластинки. — Похоже, после смерти матери это стало его единственным развлечением.

— Миха, должно быть, ровесник моего сына… двадцать один? — предположила Ивона.

— Ему тридцать три, но за всю жизнь он ещё ни дня толком не работал.

Хогарт насторожился. Этому мальчишке с бледным лицом уже тридцать три?

— Последние несколько лет он хотя бы подрабатывает по нескольку часов в студии, на полставки. — В голосе Зайица звучало презрение. — Он ведёт себя женоподобно; возможно, поэтому кажется моложе.

Какой милый отец.

Хогарт следил за Зайцем. Руки доктора дрожали. Наверняка в этом доме всё разладилось не только после смерти матери.

Наливая себе коньяк у домашнего бара, Зайиц продолжал:

— Миха не просто неустойчивый и слабый ребёнок, он ещё и болен. Я не знаю, что мне с ним делать. Он лечится, но после смерти Ганы стало хуже.

Зайиц взял с комода фотографию в рамке и протянул Хогарту.

— Это она…

И, прежде чем голос у него сорвался, сделал глоток.

Ивона лишь мельком взглянула на снимок, который наверняка уже знала. На фотографии была привлекательная, сдержанно накрашенная женщина с белокурым каре, в кремовом блейзере. Прямая гордая посадка головы и обаятельная улыбка придавали ей вид grande dame.

Рядом стояли двое мальчиков, один из них — Миха. Паренёк с тонкими светлыми волосами выглядел на снимке значительно моложе, чем сейчас; Хогарт прикинул, что фотографии больше десяти лет.

На заднем плане цвёл шиповник — снимок был сделан летом в