Порно для маленьких - Александр Семёнович Слепаков

нужен, кроме нее. Поэтому, когда она пропала, исчезла никак не предупредив меня, не сказав мне ни одного слова, я стал одиночкой в том опять совершенно исключительном смысле, что мне никто не нужен, кроме нее, но именно ее у меня нет. И я не имею ни малейшего представления о том, где она, что с ней, увижу ли я ее и когда?

Идеальный шторм.

Да, я уже говорил, что Томины предчувствия были для меня слабым утешением. Конечно, слабым, очень слабым, но единственным, другого у меня не было.

А какое утешение я могу сейчас предложить Томе? Ее боль, как и моя боль, как, наверное, любая боль — это форма неопределенности. В том смысле, что она должна закончиться сейчас, немедленно, ибо ее невозможно терпеть. Но ты не знаешь, когда она закончится. И еще боль предвещает перемены, и никто никогда до конца не знает, к чему они приведут.

Самое интенсивное состояние неопределенности из возможных. И теперь, когда там у Гущиных идеальный шторм, я ничего не могу сделать, у меня в отличие от Томы даже предчувствий никаких нет. А если бы и были, кому и зачем нужны мои предчувствия?

А, может, у меня есть предчувствия?

По крайней мере, мне кажется, что если Томины предчувствия тогда, пять лет назад были чем-то вроде озарения, что как раз похоже на Тому очень сильно, если это не были просто слова, которые Тома бросала мне, как спасательный круг, чтобы я не утонул, если Сильва действительно должна однажды вернуться, появиться так же неожиданно, как она пропала тогда… если это и вправду так, то сейчас самое время, чтобы это случилось. Из-за Гущиных, не только из-за меня.

Бог, в прошлый раз, когда я приставал к Тебе ночью, просто потому что мне, видите ли, не спалось, я просил Тебя передать привет моему отцу, которого я никогда не видел. Может, ты видел его и передал привет, спасибо.

Теперь у меня опять есть к тебе просьба. Я понимаю, что само наличие у меня просьбы, тебя не удивляет после прошлого раза. Бог, если Тома была права тогда, если Сильва действительно есть где-то, откуда она может вернуться, передай ей, пожалуйста, что Томе она очень нужна. Именно сейчас. Не забудь, как бы ты ни был занят. Скажи, пусть не задерживается. Она очень нужна.

Глава 40

В общей камере

Сержант открыл дверь, и Борис увидел ряды нар, на которых сидели люди так, как будто они ехали в поезде. В том смысле, что основным их занятием, и это сразу бросалось в глаза, было ожидание. У двери Бориса передали главному по камере из заключенных, конвойный в камеру не вошел, стоял у двери со стороны коридора. Дверь за спиной Бориса сразу закрылась и щелкнул замок.

Борис уже не удивлялся тому, что охрана одета в форму из маскировочной ткани. Зачем, казалось бы, охранникам маскироваться в тюремных коридорах? В маскировочной форме они еще сильней выделяются на фоне дверей и стен. Но Борис разрешил это недоразумение. Смысл формы охранника в том, чтобы она как можно сильней отличалась от формы заключенного. Подчеркивала разницу в их положении. Вот охранник в маскировке может выйти за ворота учреждения, пойти в скверик напротив, зайти за забор строящейся армянской церкви и затеряться в кустах. В камуфляже. Среди обильной летней листвы. И никто его там не заметит. А заключенный никуда пойти не может, его мир, по мысли учреждения, должен быть ограничен высоким забором с колючей проволокой. Камуфляж делает человека невидимым на фоне большого мира, а бурая одежда заключенного маскирует его только на фоне коридоров учреждения. Сама же потребность в маскировке выносится за скобки этого рассуждения как неоспоримый факт. Борис, впрочем, одет в свои джинсы и майку.

Итак, дверь сзади захлопнулась, люди, сидящие на нарах, смотрели на Бориса. Борис поздоровался, ему кивнули в ответ. Подошедший заключенный отвел его к нарам и указал место. Место было верхнее, на нижнем сидело трое, сесть было негде, Борис положил под подушку целлофановый кулек с вещами. И сразу увидел, как Рыжик осторожно идет по одеялу, ложится на подушку, сворачивается и накрывает голову огромным своим хвостом. Но заключенный, стоящий рядом, не видел Рыжика. Огромного серого кота. Он спросил, как зовут Бориса и какая у него статья. Так, будто никакого кота не было прямо перед его глазами.

Борис назвался, сказал номер статьи. Он не воспользовался советом Головни соврать сокамерникам про статью. Головня, впрочем, и так, подумав, направила его в одиночку, сделав свой совет бессмысленным. Но новый следователь требовал признания в растлительных намерениях. Грозил, что сокамерники все узнают. Поэтому Борис просто сразу сказал все, как есть. Заключенный посмотрел на Бориса с большим удивлением и прокомментировал:

— Да, хвастаться нечем.

На этом разговор закончился. Сидящие на нижнем ярусе зеки, конечно, слышали ответ Бориса, но не показали этого, никак не отреагировали, типа, их не касается. Кот тоже не отреагировал, так как ничего нового не услышал.

Борис стоял в растерянности, не зная, что делать дальше. Отошедший старший почти сразу вернулся и сказал:

— С тобой поговорить хотят, — и мотнул головой, предлагая следовать за ним.

Борис оказался в углу камеры возле окна. Перед двумя сидящими на нарах. Одному из них было лет около тридцати, он был одет в джинсы и майку. Другой на вид лет шестидесяти. В спортивных штанах (именно штанах) и рубашке. Он показал Борису на пустое место напротив:

— Садись, в ногах правды нет. Так какая у тебя статья?

Борис снова назвал статью. Молодой разулыбался, но пожилой посмотрел на него, и тот тоже посерьезнел.

— Сколько лет потерпевшей? — спросил пожилой.

— Ей шестнадцать еще не исполнилось, — ответил Борис.

— И что? — спросил пожилой. — Она на тебя написала?

— Нет, конечно, — ответил Борис, — она беременная, мы пожениться хотим, зачем бы она писала?

— Тогда я знаю, кто написал, — сказал пожилой, — Это, наверное, сука акушерка и написала.

Молодой опять заулыбался.

— У нас хата хорошая, — заговорил он вдруг серьезно, — и народа тут поменьше, и порядок. Так что, если тебя о чем-то попросят, ты все делай как говорят, спокойно, без кипиша. Понял? Так для тебя же лучше будет. Ты сразу с воли сюда?

— Нет, я на Ворошиловском, в камере для подследственных был.

— И там тоже знали про твою статью? — это молодой.

— Я был в камере один, — объяснил Борис.

Двое напротив удивленно переглянулись.

— У тебя папа кто? — спросил пожилой.

— Преподаватель в