Порно для маленьких - Александр Семёнович Слепаков

не профессионально, прижимаюсь к нему, как будто хочу утешить, защитить от чего-то очень плохого. И хочется его целовать. И когда он кончил я тоже подумала непрофессионально, как за такое деньги брать? Что это такое, никогда такого не было? Девушка Люда улыбнулась самой себе.

Но бабы постоянной у него нет, а такая баба ему нужна. Чтоб уже от нее гулять, а не просто так. Хороший вариант, чтобы слинять отсюда. Но тоже надо сначала все выяснить, чтобы не попасть в историю. По-русски он слабо, но немного говорит, вроде не бедный. Надо осторожно, спокойно. Мало ли. Вот Вале баба постоянная не нужна. Он как часы. Прозвенел будильник, нажали на кнопку, и будильник замолчал. И все. Нет проблем. И не скупой. Денег у него много, а он не хвастает, машина старая, одевается не модно. Но не скупой, это главное. А тот не такой, тоже не скупой, конечно, но не такой, как Валя. Что-то в нем есть от маленького мальчика. Макс его зовут. Не знаю, как объяснить, но он совсем другой. Люди вообще разные, и это очень хорошо. Она повернулась на правый бок, свернулась калачиком. Еще темно совсем, трех нет, наверное, надо поспать. Все-таки перевернулась на спину, мягкий какой плед, так уютно, ноги, живот, грудь, плечи… так легко, сейчас засну, поплыву вместе с кроватью…

А Валя с Максом вовсе и не ссорились, только спорили, но тема была очень важная.

— Будущее всегда приходит, — говорит Макс. — Это большой остров, Европа — Азия — Африка. Здесь будут дымить заводы, шахты, производиться то, что нужно для жизни. Корабли доставят это через океан, туда, где поселимся мы. На острова, на другие материки, куда дым фабрик не дотянется. Наши потомки будут жить долго. Они станут творцами. В небольших живописных городках среди огромных парков вырастят своих детей, их жизнь наполнится радостью и глубоким смыслом. С развитием технологий раса людей — управленцев станет расти, а раса рабочих сокращаться. В конце концов, новая раса станет большинством людей. А те, что своей жизнью смазали этот механизм, их жертва не будет напрасна. Как это было раньше здесь, на этой планете, где все жертвы всегда были напрасными. Да, одни люди выстелят собой дорогу для других. А разве можно иначе? А разве когда-нибудь на этой планете было по-другому? Хаосу придет конец. Наступит порядок. Мы преодолеем со временем все технологические барьеры, восстановим то, чего мы лишены сейчас. Мы вернемся в космос. И должны там появиться под нашим именем. Иначе это будет похоже на небытие, на смерть, иначе зачем мы остались тут?

— Да, я согласен, но вполне можно без треугольного стола.

— Нет, нам нужно что-то вроде треугольного стола. Люди в космосе все одинаковые, различия не так уж велики. Мы не можем на всех здесь поставить клеймо, как ставят на коровах. Хотя это было бы проще всего, чтобы они знали, кому принадлежат. Но это невозможно. Они давно живут здесь, у них есть могилы предков, города, построенные тысячу лет назад. А за нами пустое пространство. Наша планета так далеко, что мы с ней, с ее жизнью, историей почти никак не связаны. Мы помним базу на Луне. Но это были просто технические сооружения, Луна — мертвая планета, там нет будущего. А здесь есть будущее. И это должно быть наше будущее, а не их. У них огромное преимущество перед нами, они состоят из своего прошлого, мы просто живая форма пустого пространства, которое преодолели наши модули, чтобы прибыть сюда. Нам нужно чем-то наполнить это пространство. Чтобы мы не заблудились окончательно в пустоте, нам нужны ориентиры. Иначе, пойми это, мы мало чем будем отличаться от тех биороботов, которых учимся создавать. Человек — это часть целого, а где наше целое? А без него мы ходячие сгустки пустоты. У нас почти нет истории, но отсчет нашего времени, нашей эпохи должен начаться от какого-то ясного знака. Знака не с этой планеты, не такого, каким тут привыкли пользоваться. Пусть это будет треугольный стол.

Ему нельзя пить. Валя, конечно, ничем не выдал своей реакции на произносимые Максом монологи, но это было забавно, смотреть, как человек делает лицо пророка и несет жуткий какой-то пьяный бред. Мое будущее — это мое будущее. А будущее судьи Котова или Аслана, это их будущее. Нельзя поменяться будущим, это не пистолет. Я могу отдать Аслану мой пистолет, а могу взять его. Могу застрелить Аслана из своего или его пистолета. Тогда у Аслана не будет на хрен никакого будущего. А планета, где всем хорошо, это чисто местная заморочка. И что это за рассуждения о каких-то жертвах, напрасных или ненапрасных? Как будто это имеет какое-то значение. Уж не дичает ли Макс?

А Макс заснул в кресле, ему приснился сон, как по улице идет Валя в трех экземплярах. Три совершенно идентичных Валины копии. Это было так жутко, что Макс сразу проснулся.

То, что он увидел, проснувшись, было немногим лучше сна. Валя, господин континента, ушел за стойку, отделяющую пространство салона от кухонного, стоял там у раковины и мыл посуду.

Глава 43

Сон Бориса

Когда Борис наконец остался один, он понял, что никакой рефлексии по поводу происшедшего, никакой злости, никакого злорадства, никаких опасений по поводу последствий, ничего этого у него и мыслях нет. И вообще никаких мыслей нет. Удивительное состояние, лежишь на спине, смотришь в темноту, не думаешь ни о чем. Рыжик спит у тебя в ногах. Спасибо тебе, Рыжик. Не зря я крал для тебя рыбу из холодильника, когда ты был еще живой. Да, прям уж там крал! Можно подумать, кто-то ее охранял, эту рыбу, и вообще был против. Тебя все обожали. Когда мы были маленькие и хватали тебя спящего, и куда-то тащили, ты переносил стоически. Все думали, ты не умеешь царапаться. Оказалось — умеешь. Даже очень. Когда ты умер, мама плакала. Одно из первых моих детских воспоминаний: я лежу на полу животом и подсматриваю, как ты пьешь воду из мисочки. Ты поднимаешь глаза, наши взгляды встречаются.

Мама сказала, чтобы я не злоупотреблял своей ролью — царя летучих мышей. Я и старался. Но если я действительно царь, я не могу отказать им, если нужно, чтобы я что-то узнал, с кем-то поговорил. Они и сейчас тут рядом, на подоконнике снаружи.

Борис уже знает, как это будет. Уже несколько раз он так засыпал, видел себя —