Ленты и ножи - Елена Сокол

выдыхаешь дым мне в лицо и хохочешь. Вот такой я тебя и видел с первого дня – настоящая ты проглядывала даже сквозь маску, которую заставляли тебя носить твои родители. В отличие от них, я не собираюсь тебя переделывать, Мара. Для меня ты идеальная такая, какая есть.

И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не остановить машину и не выйти – чтобы тут же войти в тебя. Похоже, я стал слишком озабоченным. Но рядом с тобой по-другому и нельзя.

– А как бы ты хотел умереть? – спрашиваешь ты, убавив громкость.

– Быстро, – отвечаю я. – Разбиться или получить пулю.

Видимо, мой ответ тебя устроил, потому что ты выкручиваешь громкость обратно.

– А ты? – интересуюсь я, снова убавив ее.

– А я… – ты мечтательно смотришь в лобовое. – Ну…

– Задохнуться?

– Не-а. – У тебя уходит еще полминуты, чтобы придумать ответ. – Вообще, без разницы, если рядом с тобой.

Такой ответ мне нравится.

Мы едем дальше, подпевая глупой песне из динамиков.

Уже во Фромборке мы останавливаемся, чтобы заправить машину. Я оплачиваю бензин, ты идешь в местный супермаркет, чтобы взять нам перекусить. Тебя долго нет, и я начинаю волноваться, но вот ты выходишь с бумажным пакетом и бутылкой колы. Идешь, плавно покачивая бедрами, и собираешь на себе все мужские взгляды на заправочной станции. Наблюдая за тобой, я разрываюсь от двух противоположных эмоций – зависти к самому себе и желания выколоть глаза каждому, кто тоже сейчас смотрит, пуская слюни на твою хорошенькую фигурку.

– Ты не поверишь! – сообщаешь ты, усевшись на пассажирское. – Мы в газетах!

– Что? – У меня пересыхает в горле.

Ты достаешь из пакета одежду, чипсы, белье, шоколадные батончики и, наконец, находишь на дне то, что искала, – свежий выпуск местной газеты. И тычешь пальцем в первую полосу.

– Только послушай. – Ты придаешь лицу драматичное выражение. – Он появился из тьмы. Это был дьявол – с копытами и хвостом! – Ты хохочешь, трясешь головой и продолжаешь: – И он увел одну из девушек за собой в ад, держа ее за руку. Боже, а почему не за копыто?

– Это все? – усмехаюсь я.

– Нет, дальше про бойню в монастыре. И ни слова про условия, в которых нас содержали, и про отрезанный член, конечно. Такое они афишировать не станут.

– Еще бы.

– И здесь написано, что большинство воспитанниц приюта исчезли без следа! – радостно восклицаешь ты и бросаешься мне на шею. – Без следа, Ян!

Ты целуешь меня, и я начинаю понимать чувства чудовища из сказки. Белль тоже готова была оттрахать его и в образе монстра, даже не зная, что он может превратиться в человека.

Мне нравится быть твоим любимым монстром. Ты видишь во мне больше, чем остальные. И тебе нравится быть особенной и желанной в моих объятиях. Пусть даже они и похожи на смертельную ловушку. В этом вся ты – ничего не боишься.

Глава 39. Невеста

Все самые ценные вещи в жизни – хрупкие.

Я впервые ощущаю себя безгранично счастливой, и это чувство настолько огромное, что ему тесно в груди – оно рвется наружу. Но вместе с тем мне страшно, что это счастье скоро закончится, у меня его отберут. Потому что люди не бывают постоянно счастливы, жизнь непременно заставляет их страдать, словно это обязательное условие существования.

Детство и юность человека – базовая прошивка: мои родители считали сбоем программы любую радость, улыбку, смех или удовольствия. И меня запрограммировали автоматически сторониться всего, что вызывает радость, как от вредного и опасного. И вот теперь я могу себе позволить все, что угодно – хоть на голове стоять. Но постоянно слышу их голоса, которые твердят, что это грех, грех, грех!

И единственное, чего мне хочется, чтобы сбежать от чувства вины, – это грешить еще больше. Грешить им назло. Потому что могу себе позволить и помаду краснее, и юбку короче, и секс вне брака. Все, что угодно! Но эти голоса всегда будут со мной. Распутница, блудница, грешница! Как тебе не стыдно!

Они как сигнал тревоги: отключаешь звук, а лампочка продолжает мигать красным. И даже в момент эйфории это тревожное, деструктивное мигание не отступает, оно мелькает где-то на границах подсознания, заставляя постоянно оценивать и переоценивать свои поступки и внешний вид, цепляясь к каждой детали, скребясь в душе червячком сомнения. Его нельзя заглушить. Психика просто саботирует счастье, чтобы защититься от боли.

– Что ты делаешь? – спрашивает Ян, открыв один глаз.

У него рассерженный вид. Но его можно понять, не каждый захочет, проснувшись, обнаружить, что его снимают на камеру.

– Любуюсь тобой, – отвечаю я.

Мы в номере придорожного отеля. Мы провели тут уже трое суток, кувыркаясь в этой самой постели, смотря телик и поедая фастфуд. И это были самые счастливые дни в моей жизни.

– Зачем?

– Потому что мне нравится тебя снимать, – говорю я, усаживаясь на него верхом и проводя рукой по его груди, испещренной мелкими шрамами.

Ян так и не сказал, откуда они у него. Мелкие инциденты в детдоме – не ответ. Мужчины не любят говорить о своей боли, поэтому я не настаиваю. Но мне и без слов понятно, что он прошел через настоящий ад.

– А что тебе еще нравится? – его хриплый голос прокатывается по моему позвоночнику, вызывая волны жара внизу живота.

Я смеюсь, ответ и так понятен без слов. И он передо мной. Вызывает вожделение и страх.

– Ты, – отвечаю я, продолжая снимать его лицо.

Прямой нос, упрямый подбородок, черные как ночь глаза. Когда я смотрю в них, мне кажется, что у меня роман с самой смертью. А когда он кладет мне на бедра свои сильные руки, я чувствую, что ловушка захлопнулась и держит меня крепко. Хочу ли я бежать? Нет. Лучше умереть от его рук, чем от пыток в приюте или родительском доме. Хотя я знаю, что меня он не тронет. Я – самое ценное, что у него есть.

– Я? – переспрашивает он.

Я нацеливаю объектив на его твердый живот с проступающими сквозь кожу кубиками пресса, затем веду дальше, чтобы заснять дорожку темных волос, тянущихся от его пупка и уходящих ниже, к паху. Сдвинув край одеяла, высвобождаю его член – большой, красивый и твердый. Готовый для меня.

Кадр скачет потому, что я слишком взволнована, мои руки дрожат от возбуждения.

– Ты, – повторяю я, коснувшись его члена пальцами.

Провожу ими вниз и вверх вдоль ствола, и он подергивается мне навстречу. Томительное ожидание разливается влагой между моих ног. Когда мы будем пересматривать это