Чужой - Арно Штробель

Я уже столько раз видела эти кадры, что они почти примелькались. До такой степени, что среди всего этого ужаса я все-таки незаметно проваливаюсь в сон.

Мне кажется, будто я проспала не больше трех-четырех часов, но, когда открываю глаза, уже почти десять. Телевизор по-прежнему работает. Теперь показывают новые кадры развалин — изнутри огромного вокзального зала.

Несколько минут я не отрываясь смотрю на экран, и только теперь до меня по-настоящему доходит, через что пришлось пройти Эрику.

И внезапно я понимаю, что делать дальше.

Мы не можем просто спрятать голову в песок. Эрик уверен: Габор как минимум знал о теракте, а возможно, и был к нему причастен. Звонок Бернхарда прозвучал почти как признание в соучастии.

Мы не имеем права утаивать это от полиции.

Точнее, я не имею.

Потому что Эрик должен оставаться мертвым. До тех пор, пока мы не окажемся в безопасности.

Через несколько минут я стучу в дверь спальни. Сердце начинает колотиться быстрее, когда в ответ по-прежнему стоит тишина.

Неужели наверху что-то случилось, пока я спала внизу?

Я стучу снова. Сильнее. Громче.

— Я не сплю.

По его хрипловатому голосу ясно, что это не совсем так.

— Прости, что разбудила, но нам нужно обсудить, как быть дальше. Я сварю кофе, хорошо?

Четверть часа спустя мы сидим на кухне, и перед каждым стоит дымящаяся чашка. Телевизор я выключила — кто знает, что эти кадры могут вызвать у Эрика.

Сейчас мне нужны вся его сосредоточенность и все его внимание.

— Мы должны обратиться в полицию.

Он хочет перебить меня, но останавливается, когда я качаю головой.

— Одни мы в этом не разберемся. А если просто сидеть и ждать, это нас погубит. Я не думаю, что Габор станет долго тянуть, прежде чем попытается избавиться от нас. От меня.

Эрик помешивает кофе. Несколько секунд единственный звук в кухне — звон ложечки о стенки чашки.

Если не считать шума двигателя снаружи. Дизель. Машина стоит на холостом ходу. И не уезжает.

Перед внутренним взором уже возникают мужчины в черных очках, фотографирующие дом. Один из них, возможно, выходит из машины и пытается заглянуть в окно сквозь жалюзи…

Все во мне кричит, требуя вскочить и хоть одним глазом посмотреть наружу. Но это была бы самая большая, самая роковая ошибка, какую только можно совершить…

Я едва успеваю додумать эту мысль, как водитель нажимает на газ. Шум мотора слабеет и наконец стихает.

Эрик все еще молчит.

— Я поговорю с полицией. При любых обстоятельствах.

Собственная твердость в голосе удивляет меня саму.

— Но ты очень мне поможешь, если еще раз расскажешь все в подробностях. Все, что вызывает у тебя подозрения насчет Габора и его людей.

Перед звонком в нужное ведомство я делаю себе заметки, чтобы ничего не упустить. Я почти уверена, что разговор будут записывать, значит, должна звучать убедительно. Особенно когда говорю о тревоге за Эрика.

— Мой жених вчера днем был на центральном вокзале Мюнхена, — всхлипываю я, когда меня наконец соединяют с нужным сотрудником. — С тех пор он не выходил на связь, я не могу до него дозвониться, и нигде не могут сказать, что с ним случилось…

Сотрудник пытается меня успокоить, и я позволяю ему это сделать.

Потом продолжаю уже тише, собраннее:

— Вчера все было так странно. Понимаете… мне кажется, Эрик чувствовал, что что-то не так. В последние дни уже было несколько попыток убрать его с дороги. А теперь, оглядываясь назад, я вижу: его фирма может быть связана с терактом. Вчера мне еще звонил один из его коллег. Очень странный звонок. Он меня предупредил.

— Правда? — В голосе сотрудника появляется живой интерес, но и осторожность тоже. Вероятно, ему каждый час звонят по десять человек, и у каждого своя теория заговора. — Вы могли бы приехать к нам и официально изложить свои подозрения?

Этого я и боялась.

— Нет. Извините, но сейчас я не хочу выходить из дома. Я не уверена, что вообще доберусь до вас живой.

— Хорошо. Тогда мы пришлем к вам людей. Сегодня днем, около двух. Пожалуйста, будьте на месте и оставайтесь на связи.

Я называю адрес и кладу трубку.

Три часа до приезда полицейских тянутся, как три дня.

Незадолго до полудня звонит Эла — взволнованная, почти на грани истерики. Спрашивает, не нашелся ли Эрик. Его нет ни в списке выживших, ни в списке погибших.

Мне больно ей лгать, но иначе нельзя, если я хочу сохранить прикрытие Эрика.

— Нет. Никаких вестей, — шепчу я в трубку. — Я уже не знаю, что делать.

— Я приеду к тебе.

— Ни в коем случае.

Это звучит слишком резко, слишком поспешно.

— Пожалуйста, не надо. Я всю ночь глаз не сомкнула, а сейчас выпила снотворное. Может быть, завтра. Надеюсь, к тому времени…

Я не договариваю, но Эла и без того все понимает.

— О боже. Да. Надеюсь.

Я слышу, как она медлит. Хочет сказать что-то еще, но не знает как.

— Ты снова звучишь почти как раньше. Как будто тебе не все равно, что с Эриком. Это так? Ты вспоминаешь?

Эрик сидит напротив. Поднимает глаза, когда замечает, что я на него смотрю. Пытается улыбнуться.

— Нет, — говорю я. — Нисколько. Но я все равно схожу с ума от страха за него. И нет, я сама этого не понимаю.

Мы обещаем сразу сообщить друг другу, если кто-то что-то узнает об Эрике. Потом Эла отключается.

Когда вскоре после двух дня раздается звонок в дверь, мне требуется почти сверхчеловеческое усилие, чтобы пойти открывать.

Двое мужчин, которых я вижу в глазок, вполне могли бы оказаться людьми Габора. Темные брюки, темные куртки.

Лишь когда один из них показывает удостоверение, я отпираю дверь.

Мы устраиваемся в гостиной.

Вообще-то я хотела, чтобы Эрик оставался наверху, пока полицейские не уйдут, но он настоял: должен услышать как можно больше. Поэтому сейчас он сидит в кладовой, а я только надеюсь, что там ничто не заставит его чихнуть.

Я подготовилась. В том числе замазала остатки синяка на лбу консилером. Полиции ни к чему задаваться ненужными вопросами.

Но они и без того почти ничего не спрашивают. Просто дают мне говорить, и я рассказываю все.

О неисправной газовой колонке, которая едва