Чужой - Арно Штробель

Мужчина начинает говорить — и я не верю своим ушам: он говорит на безупречном немецком, без малейшего акцента.

Он говорит о великом деянии во имя защиты арабских братьев и освобождения святых мест. И о деянии возмездия.

— Вы поддержали американских мясников, когда они обрушились на нас. Тем самым и вы убили наши семьи. Вы бомбили наши города, принесли нам страх и страдания. Вы чувствовали себя в безопасности, вдали от горя и смерти. Но этому пришел конец. Теперь и вы узнаете страх. И вы увидите, как умирают ваши женщины и дети. Страх будет сопровождать вас повсюду. Потому что теперь будут гореть и ваши города, а ваши вокзалы и аэропорты — взрываться. И вы ничего не сможете с этим сделать, потому что мои братья наводнят вашу страну. Мы принесем вам единственно истинную веру. Уверуйте — или умрете.

Он произносит что-то еще, но я уже почти не вслушиваюсь.

Мысли в голове несутся все быстрее, и я пытаюсь понять, как Габор может поддерживать то, что только что прозвучало с экрана.

С той минуты, как мне впервые пришло в голову, что он может быть замешан в этой истории, моя ярость лишь росла. Стоит вспомнить, что он сделал со мной, с нами за последние дни, как не раз пытался убить нас обоих…

Но если он и вправду связался с этими людьми, причина может быть только одна: деньги и власть. Большие деньги. Большая власть.

Не знаю, доводилось ли мне когда-нибудь в жизни испытывать хотя бы отдаленно подобное презрение, какое я чувствую сейчас к Габору.

Видео заканчивается.

Йоанна в оцепенении откидывается на спинку дивана.

— Этого просто не может быть.

— Может. И Габор в этом замешан. Но чего я не понимаю все больше — почему он хочет убить нас? Какое мы вообще имеем ко всему этому отношение? Это не укладывается в голове.

Некоторое время мы молчим, каждый погруженный в свои мысли.

Наконец Йоанна подается вперед, захлопывает ноутбук и поворачивается ко мне.

— Есть кое-что, чего я понимаю еще меньше. Почему я не могу тебя вспомнить?

https://nnmclub.to

ГЛАВА 35

В Мельбурне сейчас чуть больше двух ночи, но меня это больше не касается.

Я даю телефону звонить — долго, настойчиво, безжалостно. Пока наконец в трубке не раздаётся щелчок, шорох и сонный голос отца:

— Джо? Это… ты?

От облегчения мне хочется разрыдаться, и в ту же секунду мне становится за это стыдно.

Сейчас я снова проваливаюсь в старую схему, по которой жила всегда: если становится трудно — звони папе. Я так отчаянно хотела это перерасти.

Но сейчас ещё отчаяннее хочу выжить.

— Я возвращаюсь домой, пап. Пожалуйста, пришли за мной. Как можно скорее.

— Что? — По голосу слышно: он мгновенно проснулся. — Джо, девочка моя, наконец-то. Это замечательно. Конечно, мы тебя заберём. Завтра рано утром я сразу отправлю Гэвина…

— Не завтра. Сейчас.

Собственный голос режет мне слух. В нём — его интонации, его манера не просить, а распоряжаться. Слишком поздно я добавляю:

— Пожалуйста.

Но и это пожалуйста звучит жёстко.

— Что случилось?

Отец не глуп. Я с самого начала знала, что он спросит именно это. На секунду задумываюсь, потом решаю сказать ему половину правды. Я слишком хорошо его знаю: стоит ему заподозрить, что его драгоценной дочери что-то угрожает, — и он не станет медлить ни секунды.

— Ты ведь слышал о теракте на мюнхенском вокзале? Здесь творится чёрт знает что. Все боятся, что это только начало.

Этого мало, чтобы объяснить мою внезапную спешку, но настоящую причину я не стану обсуждать по телефону ни при каких обстоятельствах.

— Сегодня утром возле моего дома крутились какие-то подозрительные типы. Может, совпадение, но… неважно. Я хочу выбраться из этой страны. Как можно скорее. Лучше — прямо сейчас.

Несколько секунд отец молчит. Потом я слышу скрип, шаги и звук закрывшейся двери.

— Да, конечно. Мюнхен. Мы все об этом слышали. Хорошо, слушай. Гэвин вылетает самое позднее через два часа и возьмёт с собой охрану. Будь готова. Я сообщу, когда тебя заберут.

— Хорошо.

Быстрее не получится — я это понимаю. И всё же страх глухо пульсирует во мне: а вдруг к тому времени, как самолёт прилетит, будет уже поздно?

Полёт займёт не меньше двадцати двух часов. Частному джету придётся хотя бы раз сесть на дозаправку — скорее всего, в Дубае. И внезапно это кажется мне невыносимо долгим. Будто ещё один день нам просто не пережить.

Нам.

— Пап? Я возьму с собой ещё одного человека. Ты должен об этом знать.

Он глубоко вздыхает.

— Того парня, о котором ты говорила в прошлый раз?

— Да. Эрика.

Короткая пауза.

— Меня это не устраивает.

Если я сейчас дам слабину, я проиграю. Я знаю отца: всерьёз он воспринимает только тех, кто не отступает, кто осмеливается ему противостоять.

Поэтому я вкладываю в голос всю решимость, на какую способна.

— Он поедет со мной. Если ты не готов это принять, можешь вообще не присылать самолёт.

Отец откашливается.

— А как же Мэттью?

— Никак.

Теперь я нашла нужный тон — тот, после которого не спорят.

— Мэттью в прошлом. И я уверена, его сердце от этого не разобьётся.

Как будто именно это могло бы волновать отца больше всего.

Он снова молчит несколько секунд. Я уже жду удара в ответ, но отец неожиданно спрашивает:

— Этот Эрик действительно так много для тебя значит?

— Да.

Я вслушиваюсь в собственное да и понимаю, что сказала правду. Закрываю глаза, прежде чем продолжить, — сама не зная, правдой ли окажутся следующие слова.

— Мы помолвлены.

Я слышу, как отец резко втягивает воздух. Между нами добрых шестнадцать тысяч километров, но я почти вижу его: как сходятся на переносице брови, как жёстко сжимается рот.

— Ты принимаешь такие решения, даже не поговорив со мной?

Меня не запугает этот опасно тихий голос.

— Да. Потому что это личное решение.

— Личное, значит.

— Именно.

Я прекрасно понимаю: у этого разговора будет неприятное продолжение, как только мы окажемся в Австралии. Отец пустит в ход всё, чтобы отговорить меня от намерения выйти замуж за человека, которого он сочтёт никем.

Но тогда это уже не будет иметь значения.