Чужой - Арно Штробель

Зато я могу сделать другое. Например, позвонить на горячую линию для родственников пострадавших и умолять женщину на том конце провода сказать, не объявился ли мой жених.

Да, я уверена, что в момент взрыва он был на вокзале.

Нет, с тех пор я ничего о нем не слышала. Совсем ничего.

Да, конечно, я оставлю имя, адрес и номер телефона.

— Пожалуйста, позвоните мне сразу, как только что-нибудь узнаете. Неважно, сколько будет времени, — сдавленно шепчу я в трубку и отключаюсь.

Эрик смотрит на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Не знал, что ты умеешь лгать так убедительно. Впечатляет. И, если честно, пугает.

Я уже готова ответить, но в последний миг передумываю.

Мой день был не таким чудовищным, как его, но и мне изрядно досталось. Нервы натянуты до предела. В любую секунду я могу сорваться — истерически рассмеяться, разрыдаться или вспыхнуть от ярости.

Объяснять это сейчас выше моих сил. Лучше промолчать.

Следом я звоню в одну из крупнейших больниц Мюнхена. Только с третьей попытки меня соединяют с регистратурой, и я снова почти натурально срываюсь по телефону. Эта женщина тоже записывает мои данные.

Чем чаще наши имена будут всплывать в списках тех, кто ищет, и тех, кого ищут, тем лучше. Если Габор тоже заявит об исчезновении Эрика, он, возможно, узнает, что невеста уже звонила. Не раз. И повсюду.

Тревога, выставленная напоказ, сейчас — лучшая маскировка.

Потом следующая больница. И еще одна.

В какой-то момент Эрик встает, идет на кухню, приносит бутылку вина и откупоривает ее. Протягивает мне бокал, налитый до половины, но я качаю головой.

Мне нужна ясная голова. Уже далеко за полночь. То, что я не позволяю себе чувствовать усталость, не означает, что ее нет.

Эрик пьет один — молча, мрачно, уйдя в себя, — пока я звоню в четвертую больницу и бесконечно жду ответа. Когда мне наконец отвечают, приходится взять себя в руки, чтобы звучать отчаянно, а не раздраженно.

Когда разговор заканчивается, Эрик сидит с закрытыми глазами, откинув голову на спинку. Бокал в его руке пуст. Второй, который он налил для меня, — тоже.

— Знаешь, что мне кажется любопытным? — говорит он, не открывая глаз.

— Что?

— Твою внезапную суету можно объяснить по-разному. Либо ты инсценируешь мою смерть, чтобы меня спасти. Либо…

— Либо? — В моем голосе слишком отчетливо звучит раздражение. Соберись, приказываю я себе.

— Либо ты готовишь мою настоящую смерть. Если бы ты и правда хотела меня убить, лучшего случая у тебя больше не будет. Официально никто не знает, жив я или нет. Если я больше не появлюсь, полиция вряд ли станет всерьез копать.

Он открывает глаза, подается вперед, берет бутылку и выливает в бокал последние капли.

— На вокзале, конечно, не найдут моего тела — в этом единственный изъян. Но можно же предположить, что я стоял совсем рядом с бомбой и меня просто разорвало в клочья. Разве нет?

Несколько секунд я просто смотрю на него, не говоря ни слова.

Если бы не история с ножом, у меня были бы все основания возмутиться. Но теперь в его логике есть смысл. И все же он ошибается. Только убедить Эрика в этом я не смогу.

Я поднимаюсь с дивана, иду на кухню, достаю с полки кулинарную книгу с рецептами тапас. Между страницами, ближе к концу, зажат конверт. Я вытаскиваю его, возвращаюсь в гостиную и бросаю на журнальный столик.

— Вот. Здесь двадцать тысяч евро. На первое время тебе хватит, и не придется трогать свои счета. Если ты и правда думаешь, что я хочу тебя убить, возьми деньги, поезжай в аэропорт, садись на первый же рейс из Германии и спрячься.

Эрик едва удостаивает конверт взглядом. Его глаза сужаются.

— Ты правда думаешь, что я возьму твои деньги?

— Дело не в деньгах. Только в том, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Деньги не решают всего — как ни странно, почти никогда ничего не решают, — но иногда помогают.

Я вижу, как напряженно он размышляет, пытаясь понять, укладывается ли мое предложение в его версию о том, что мы с Габором заодно.

— Я никуда не поеду, — наконец говорит он. — Бернхард сказал, что ты в опасности. И ты всерьез думаешь, что после этого я просто уеду?

Я снова беру конверт и прячу его обратно в книгу.

— Это зависит от того, доверяешь ли ты мне. Несмотря на историю с ножом, которую я до сих пор не могу тебе объяснить. Правда не могу. Поэтому не могу обещать, что это больше не повторится. Но клянусь: я не хочу причинить тебе вред. Осознанно — точно нет.

Эрик проводит по лицу обеими руками. Он бледен. Ничего не говорит, только кивает.

Я не должна забывать, через что он прошел. Не только сегодня, но и за последние дни, когда почти круглые сутки заботился обо мне.

Справедливо, что теперь я возьму все в свои руки.

И, если честно, мне это даже приятно. Так я больше похожа на ту Джоанну, которой всегда себя считала.

— Ты будешь спать наверху, в спальне. Там можно запереть дверь. А я возьму свои вещи и лягу на диване.

Он пытается возразить — вяло, без особой убежденности, — но я только отмахиваюсь.

— Это единственное разумное решение. Так будет безопаснее.

Он не убежден, но усталость берет верх.

— Никому не открывай, Джо, ладно? И если услышишь что-нибудь снаружи, сразу поднимайся наверх.

Я обещаю.

Расстилаю постель на диване и стараюсь подавить холодок, медленно поднимающийся внутри.

А если Габор не поверил, что я ночую у подруги? Если он пошлет кого-нибудь проверить?

Сон не идет. Каждый треск в стенах заставляет меня вздрагивать. Я вслушиваюсь в шаги за окном, в шум проезжающих машин — они что, замедляются? — и в собственный пульс.

Уже после двух ночи я сдаюсь и включаю телевизор. Делаю звук таким тихим, что сама едва различаю слова.

По-прежнему идут специальные выпуски о теракте на мюнхенском вокзале. Теперь слово взяло правительство. Общий тон один и тот же: силовые структуры работают на пределе, населению не следует опасаться новых атак.

Лишь председатель одной право-популистской партии придерживается иного мнения: уверяет, что давно предвидел нечто подобное, и заявляет, будто Германия уже находится в состоянии войны.

Между этими выступлениями снова