Чужой - Арно Штробель

Я пытался поймать такси — безуспешно.

Только тогда мне впервые пришло в голову воспользоваться телефоном. Нелепость. Настолько привыкаешь к этой штуке, что без неё не делаешь и шага. А в тот момент, когда она действительно могла бы пригодиться, попросту забываешь о её существовании.

Телефон всё ещё лежал во внутреннем кармане, но экран был разбит вдребезги. Я просто сунул его обратно. И всё.

А потом вдруг оказался в каком-то заднем дворе. В углу стояла старая, сгнившая деревянная скамья, почти неразличимая в темноте. Я буквально рухнул на неё и закрыл глаза.

Взрыв, крики… Всё повторялось снова и снова.

Когда старик спросил, не нужна ли мне помощь, был уже поздний вечер. Он вызвал мне такси.

Я снова закрываю глаза.

И чувствую: в тёмном углу сознания затаилось нечто, ждущее, когда я наконец облеку его в слова.

Габор.

Неужели он и вправду отправил меня в Мюнхен затем, чтобы я погиб при взрыве?

Сейчас, здесь, на полу прихожей, эта мысль кажется мне совершенно дикой. Если оглянуться назад, весь день вообще выглядит нереальным. Взрыв, обломки, огонь, кричащие люди, кровь повсюду…

И всё же достаточно взглянуть на свои руки и одежду, чтобы понять: я действительно там был.

Но Габор?..

Он отправил меня в Мюнхен лишь потому, что я не отступал и раз за разом требовал включить меня в проект. Он даже предоставил мне лимузин, оплаченный фирмой.

И всё же я невольно задаюсь вопросом, почему машину оформили на моё имя, если все расходы в любом случае покрывает G.E.E. Это странно. Так не делают.

И, помимо этого, остаются ещё и другие странности последних дней.

Нет, это уже не может быть простым совпадением. Столько совпадений не бывает. Я не понимаю смысла происходящего, но каким бы ни был его подлинный фон — Джоанна в этом замешана.

А если ко всему причастны и Джоанна, и Габор, значит, они заодно.

Желудок сводит судорогой. Но сил во мне ещё хватает на то, чтобы подняться и несколькими быстрыми шагами добраться до гостевого туалета.

Когда рвотные спазмы наконец отпускают, я умываю лицо холодной водой.

В гостиной я тяжело опускаюсь на диван. Я больше не могу думать. И не хочу.

Хочется убежать от всего этого. Хотя, даже будь это возможно, я, наверное, всё равно не ушёл бы.

Я смертельно устал. Закрываю глаза, готовый тотчас распахнуть их снова, если передо мной опять вспыхнут эти видения. Но, кроме милосердной темноты, я ощущаю лишь слабый отсвет, проникающий сквозь сомкнутые веки.

Мысль о том, что все двери в доме открыты и Джоанна может войти в гостиную с ножом в руке, я отгоняю.

И вдруг вспоминаю мать. Словно она стоит передо мной и смотрит на меня своей мягкой, тихой улыбкой. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел её по-настоящему сердитой. Даже когда у неё были на то все основания, эта улыбка не сходила с её лица.

Этот образ трогает меня так глубоко, что даже чужая, ледяная пустота внутри отступает.

Как же хорошо — видеть мать так близко.

В последнее время мне всё труднее было вызвать в памяти её лицо. Год от года оно становилось всё более расплывчатым, всё более неуловимым — будто с каждым разом она отдалялась от меня ещё на едва заметный шаг.

Теперь всё иначе.

Я отчётливо вижу лучики морщин у её глаз, зелень радужек и даже маленький шрам на лбу, оставшийся с детства.

Мне хочется обнять её. Нет — чтобы это она обняла меня.

Чтобы утешила, как утешала в детстве всякий раз, когда мне это было нужно.

Появляются новые образы, и я охотно позволяю им увлечь себя.

Сцены из детства. Всё хорошее, что связывало меня с родителями. Совместные поездки по выходным, лыжи зимой, даже походы с палаткой — они ездили со мной лишь потому, что мне этого так хотелось.

Хотя оба терпеть не могли ночевать в неудобной палатке.

Разумеется, не всё всегда было безоблачным. Порой случались и ссоры. Но даже в трудные минуты мы никогда не сердились друг на друга подолгу.

Я открываю глаза и смотрю в потолок.

Моих родителей больше нет. Джоанна — моя семья. Была моей семьёй.

А теперь?

Чужая.

Фирма, Габор, Бернхард… всё моё окружение.

Чужое.

Я выпрямляюсь и замечаю, что на моём теле почти не осталось места, которое не болело бы. Уперев локти в бёдра, опускаю голову и запускаю пальцы в волосы.

Что мне теперь делать?

— Мне нужно с тобой поговорить.

Я вздрагиваю и резко поднимаю голову. Джоанна стоит посреди комнаты. Я даже не заметил, как она вошла.

— О чём?

— Я же сказала: мне нужно с тобой поговорить.

В ней что-то изменилось. Голос звучит иначе — твёрже. Из него исчезли и сдержанность, и вина.

— Не представляю, о чём нам говорить, — нарочито жёстко отвечаю я.

Она подходит ближе.

— Правда? На нас обрушивается одна катастрофа за другой, а ты не понимаешь, о чём мы должны говорить?

— Неправда. Я не понимаю, о чём мне говорить с тобой.

Джоанна опускается в кресло рядом со мной, не сводя с меня глаз.

— Я сидела наверху и пыталась всё это осмыслить. Пожалуйста, включи наконец голову — обычно она у тебя работает прекрасно. Тогда ты должен понять: кто-то хочет убить не только тебя, но и нас обоих.

Я коротко усмехаюсь.

— Пока очевидно только одно: это ты хотела меня убить.

Джоанна подаётся вперёд и упирается ладонями в стол. Теперь её взгляд жёсткий, неподвижный; из него исчезли и неуверенность, и страх, и отчаяние.

— Вот это я и пытаюсь до тебя донести: начни наконец думать. Если бы я действительно хотела тебя убить, Эрик, ты был бы уже мёртв.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 31

Мёртв.

Это слово повисает между нами. Глаза Эрика сужаются, будто от боли, и я понимаю почему. Сегодня смерть шла за ним по пятам. После всего, что он увидел, он, должно быть, держится из последних сил.

Его мир уже не может остаться прежним — таким, каким был ещё утром. Если уж на то пошло, прежним для него теперь не останется ничего.

— Если бы я и правда хотела тебя убить, у меня было бы для этого множество возможностей, Эрик.

Мне хочется коснуться его рук, провести пальцами по ладоням, но, наверное, сейчас это было бы