Чужой - Арно Штробель

— Ещё три минуты — и я стоял бы там сам. Господи. Бедные люди.

— Спасибо, — говорит репортёр.

Камера уходит в сторону: врач скорой помощи забирается в машину. Потом снова показывает здание, из которого по-прежнему валит густая смесь дыма и пыли.

Я знаю: снимать внутри им не разрешат. Или, по крайней мере, не позволят показать то, что они там сняли.

И слава богу.

Трансляция возвращается в студию, где ведущий сообщает номер экстренной линии для родственников. Я записываю его так дрожащей рукой, что потом едва могу разобрать цифры.

Но сперва ещё раз пытаюсь дозвониться Эрику. Мне нужно только одно: услышать его голос. Лишь бы не представлять его мёртвое тело под завалами.

Ничего.

Снова автоответчик.

— Набранный вами номер временно недоступен.

Тогда — горячая линия.

С первого раза занято. Со второго я попадаю в очередь ожидания.

Ждать. В такой ситуации.

Быть обречённой на неведение и бездействие.

Я понимаю, что долго этого не выдержу, и вместе с тем не могу взять в толк, откуда во мне такая сила этого чувства.

Мужчина, о котором идёт речь, мне… нет, уже не чужой. Но и не настолько близкий, чтобы при одной мысли о том, что с ним могло что-то случиться, меня охватывал такой ужас.

Было бы мне так же страшно, если бы речь шла о Дарье? Или об Эле? Их обеих я знаю дольше, чем Эрика. С обеими меня связывает нечто вроде дружбы.

И всё же — нет. Моя паника не была бы такой.

Я бы страшно тревожилась, пыталась узнать, всё ли у них в порядке, но не с этой отчаянной, жгучей тревожностью.

Эла.

Мысль о ней немного возвращает мне опору. Если я дозвонюсь, от неё будет больше толку, чем от любой линии для родственников. Она сумеет навести справки через своих знакомых в больницах — и обязательно это сделает. Эрик ей небезразличен. Она поднимет на ноги всех, лишь бы узнать, что с ним.

Но и она не берёт трубку.

Я должна была догадаться: во всех больницах поблизости и далеко за пределами района уже, наверное, введён план действий на случай катастрофы. Даже в лаборатории у неё сейчас, должно быть, сущий ад.

И всё же после четвёртого гудка включается голосовая почта.

— Эрик, — бормочу я в телефон. — Он был на Центральном вокзале Мюнхена, и я не могу до него дозвониться. Он тебе не звонил?

И это тоже крошечный луч надежды. Может быть, сейчас он первым делом позвонил бы не мне, а Эле.

— Пожалуйста, попробуй что-нибудь узнать. И сразу перезвони мне, ладно? Пожалуйста.

Проходит полчаса. Потом час.

В спецвыпуске по кругу крутят одни и те же кадры, повторяют сводки для тех, кто только что включился, в студии берут комментарии у экспертов.

Экспертов по взрывчатке. Экспертов по терроризму.

Все они осторожны в выводах и призывают дождаться, пока какая-нибудь группировка не возьмёт на себя ответственность.

Потому что в одном уже никто не сомневается: это теракт.

Эла не перезванивает.

Телефон показывает, что я уже сорок семь раз пыталась дозвониться Эрику. Каждый раз — с тем же результатом.

Если бы он мог, он бы ответил. Я это знаю.

Несмотря на моё нападение с ножом. Несмотря ни на что. Он бы не поступил со мной так.

Тем временем уже говорят как минимум о тридцати двух погибших. И ключевое здесь — как минимум. То есть речь идёт только о тех телах, которые уже извлекли из-под завалов.

Я слежу за репортажем уже почти в полубессознательном состоянии.

Какой-то внутренний защитный механизм притупляет панику, снимает её остроту, не даёт мне окончательно рухнуть. На вопрос, откуда во мне вдруг эта огромная привязанность к Эрику, у меня нет ответа. Я знаю только одно: она есть.

Несомненно.

Когда ближе к вечеру у меня звонит телефон, я едва не разражаюсь слезами.

Эла.

На один удар сердца я даже думаю не брать трубку. А если она узнала, что Эрик мёртв? Если неизвестность сейчас сменится правдой, с которой я не смогу жить?

Но я всё-таки отвечаю и чувствую, как слёзы подступают к глазам ещё до того, как Эла произносит хоть слово.

Как выясняется в первые же секунды, она ничего не знает. Она только что прослушала голосовую почту.

— Почему Эрик был на вокзале? — её голос звенит в трубке. — Он за это время не объявлялся? Ты что-нибудь знаешь?

— Нет, — это слово едва слышно; голос у меня такой же бессильный, как и я сама. — Я уже несколько часов пытаюсь до него дозвониться, но…

— О чёрт. Чёрт. — По голосу слышно: она вот-вот расплачется. — Я сейчас же всех обзвоню. Я его найду. Перезвоню.

Она отключается прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Я снова съёживаюсь на полу перед телевизором. Обхватываю руками колени, утыкаюсь в них лбом.

Теперь я смотрю на экран лишь изредка: все кадры мне уже знакомы, их повторяют каждые полчаса, и только время от времени появляется что-то новое. Синие мигалки в сгущающейся темноте. Интервью с очевидцами, видевшими всё с парковки, из дома напротив, из машины.

Потом показывают видео с мобильного телефона: кто-то случайно снял сам момент взрыва — снаружи.

Оранжевая вспышка.

А в следующую секунду — разлетающиеся окна, летящие обломки, рушащиеся стены.

Они повторяют это в замедленной съёмке, и я представляю, как Эрик вздрагивает в зале, вскидывает руки, прикрывая лицо, как его отбрасывает ударной волной, пока он не ударяется о стену или о поезд. Как потом часть потолка обрушивается на него и погребает под собой.

Эти картины ненастоящие, но они вонзаются в защитную оболочку, которой я обтянула душу, как ножи.

Боль скручивает меня. Я слышу собственные рыдания, хочу взять себя в руки — и не могу.

Нет смысла больше себя обманывать.

Если бы с Эриком всё было в порядке, если бы его не было на вокзале, я бы уже давно что-нибудь о нём узнала. После катастрофы прошло больше шести часов.

Шесть самых мучительных часов, какие я только могу вспомнить.

Но он не подал ни единого признака жизни.

Потому что не мог.

Потому что он…

Я всё ещё запрещаю себе додумать это слово. Будто именно оно сделает всё окончательно реальным. Будто всё не решилось уже давно.

В восемь я снова звоню Эле. И опять попадаю на голосовую почту.

Оставляю бессвязное, отчаянное бормотание.

Как