Чужой - Арно Штробель

Не знаю, почему я этого не ожидала. Мне казалось очевидным, что сегодня он будет беречь себя, отдохнёт. Но, похоже, для него важнее было как можно скорее убраться отсюда.

А может быть, он сейчас в полиции и пишет на меня заявление.

Я включаю эспрессо-машину, сама того не замечая, доливаю воду, достаю из шкафа чашку. Тело всё делает само, пока мысли уносятся куда-то прочь.

Разве тогда, с ножом, было так же?

Нет. Тогда одна часть меня словно окаменела и была обречена лишь наблюдать, а другая, напротив, действовала с пугающей энергией. Это было совсем другое состояние. Не это — рассеянное, отсутствующее.

Надо искать клиники. Сегодня это главное.

Я беру кофе, поднимаюсь в кабинет, включаю компьютер и вбиваю в Google: «специалист амнезия Германия».

Чаще всего поиск выдаёт профессора доктора Хендрика Луттгеса из Гамбурга, который уже много десятилетий занимается исследованиями памяти.

Гамбург.

Туда не сможет навещать меня ни Эла, ни Дарья, моя коллега из фотостудии, ни… Эрик.

Все прочие знакомства, которые я завела в Германии, слишком поверхностны, чтобы я могла доверить этим людям хотя бы половину своих проблем.

Но…

Я ведь могла бы пригласить профессора Луттгеса в Мюнхен.

Разумеется, за деньги. Я профинансирую его следующий исследовательский проект, если только он выяснит, что со мной не так.

Постой. Стоп.

Это звучит так, словно в моей голове заговорил отец.

Проблемы всегда решаются деньгами. В конце концов, этого у нас больше, чем чего бы то ни было. Одна из причин, по которым я приехала в Германию, как раз и состояла в том, что эта философия бесила меня до тошноты.

Но сейчас было бы глупо не воспользоваться всеми возможностями, которые у меня есть. Разве нет?

Я продолжаю искать других специалистов. Ещё один находится в Билефельде, но и это совсем не близко.

Может, просто довериться какому-нибудь неврологу? Или психиатру? Или всё-таки принять предложение Элы и лечь в её клинику?

Я опираюсь лбом на ладони и закрываю глаза.

Я всё ещё слишком привыкла к тому, что другие убирают с моего пути препятствия. Теперь это мне и аукнулось.

Но я и сама справлюсь. Мне просто нужно время.

Если Эрик и правда ушёл, то, в сущности, мне уже некуда спешить.

Поиски и чтение нескольких сложных научных статей отнимают больше часа. Кофе, к которому я почти не притронулась, давно остыл.

Значит, снова вниз — сварить новый.

При этом я едва могу оторвать взгляд от телефона.

Как же мне хочется с кем-нибудь поговорить. Сейчас. Сию минуту.

Интересно, есть ли горячая линия для людей с амнезией?

С телефоном и свежим кофе я опускаюсь на диван в гостиной — и тут же понимаю, что это ошибка. Одной только обстановки достаточно, чтобы вчерашняя сцена снова встала у меня перед глазами.

Эрик, швыряющий мне в лицо всё своё — и вполне оправданное — недоверие. Обвиняющий меня в том, что я наняла убийц.

И ведь я могу себе это позволить.

Фраза так и осталась висеть в воздухе, не произнесённая вслух.

Были ли деньги когда-нибудь темой между нами? Это нелепо огромное состояние, ради которого я ничего не сделала, которого слишком много для одного человека… Кто расплачивался в ресторанах — я или он? Мы делили счёт пополам?

Если, конечно, это «когда-нибудь» вообще существовало.

Я включаю телевизор. Мне до смерти надоели тупики в собственной голове.

На первом канале — мультфильмы, на втором — одно из тех неизбежных политических интервью, от которых накануне выборов в Германии не скрыться так же, как и в Австралии. Я щёлкаю каналы, пока не натыкаюсь на документальный фильм о животных — о том, как выхаживают осиротевших детёнышей выдры.

Просто смотреть и ни о чём не думать — уже облегчение.

После выдр начинается передача о пингвинах. Мысли мало-помалу расползаются.

Почти половина первого.

Не поехал ли Эрик снова в больницу — менять повязки?

Телефон лежит передо мной на журнальном столике, и я, почти не раздумывая, нажимаю в контактах на имя Эрика. Если он не захочет говорить, просто не ответит.

Гудок. Один, второй. После третьего — шорох.

Соединение.

— Да?

— Ты просто ушёл.

Я стараюсь, чтобы это не прозвучало упрёком, но выходит так, будто я боюсь оставаться дома одна. Господи.

— Да.

— Как… то есть… ты в порядке? Рука?

— Насколько это возможно.

Что ж, звонок был плохой идеей.

Я беспомощно ищу слова, а Эрик, судя по голосу, совершенно не настроен со мной разговаривать. Может быть, он уже едет обратно и скоро будет здесь.

— Скажешь, где ты?

Он вздыхает так, словно именно этого вопроса ему сейчас только и не хватало.

— В машине. Еду в Мюнхен, на вокзал. Нужно встретить нескольких важных людей. Если, конечно, эта чёртова пробка вовремя рассосётся.

В его голосе ясно слышится недосказанное: и тут ещё ты со своими звонками.

— Понятно. Тогда не буду тебя задерживать. Счастливого пути.

Разговор ничего не исправил — скорее наоборот, — но винить в этом я могу только себя. Чего я, собственно, ожидала?

Я откидываюсь на спинку дивана, готовая провести весь день в обществе документального канала. Не думать. Не выбирать. Не решать.

Как раз начинается новая передача — и неожиданно задевает меня за живое.

Документальный фильм о динго в Новом Южном Уэльсе.

Дом.

Кадры австралийских горных районов и национального парка Стёрт впервые за многие месяцы пробуждают во мне жгучую тоску по родине. Может быть, отец прав? Может быть, моё место действительно там?

Я почти не знаю мест, которые проплывают передо мной на экране, и всё же они кажутся мучительно знакомыми.

А здесь, если быть честной с самой собой, я до сих пор чувствую себя чужой. Особенно теперь.

И вдруг я понимаю, с кем на самом деле хочу поговорить.

В Мельбурне сейчас половина одиннадцатого вечера. Поздно, но я всё равно решаю позвонить. Если кто-то и будет рядом со мной, то именно этот человек.

Три гудка. Четыре.

Потом связь устанавливается.

— Hello?

— Мама.

Облегчение накрывает меня так резко, что я едва не разражаюсь слезами.

Нет. Плохая идея. Она не должна тревожиться.

— Привет, моя дорогая! Как чудесно слышать тебя.

Теперь она уже не так легко, как прежде, переходит с английского на немецкий: появляются короткие паузы, лёгкий мягкий акцент. Может быть, дело в позднем часе, а может — в том, что родным языком она пользуется теперь слишком