Чужой - Арно Штробель

При мысли о том, как трудно ему, должно быть, будет вести с этими людьми переговоры на равных, я невольно усмехаюсь. В G.E.E. даже уборщицы — исключительно немки. Почти неприкрытый расизм Габора всегда вызывал у меня отвращение — иной раз такое сильное, что я не мог промолчать, даже рискуя работой.

Любопытно, что ради сделки такого масштаба он всё же готов отодвинуть собственные убеждения в сторону.

Примерно за двадцать километров до Мюнхена движение замирает. Как сообщают по радио, авария с участием грузовика. Полное перекрытие. Только этого не хватало.

Я смотрю на часы. Четверть двенадцатого. Телефон лежит в центральной консоли. Если станет совсем плохо, я смогу позвонить Габору. Но сделаю это лишь в крайнем случае. Пока время ещё есть.

К двенадцати я начинаю нервничать. Я не продвинулся ни на метр. В который раз тянусь к телефону, убеждаюсь, что связь по-прежнему хорошая и, если понадобится, я смогу позвонить.

И как раз когда собираюсь убрать телефон обратно, он звонит.

На экране высвечивается имя Джоанны, и я не сразу понимаю, что делать. Лишь после четвёртого гудка я всё-таки отвечаю.

— Да?

Три-четыре секунды проходят в тишине, нарушаемой лишь едва уловимым шорохом на линии.

— Ты просто ушёл. — Её голос тихий, насторожённый. Я подавляю всё, что поднимается во мне в ответ.

— Да, — отвечаю я.

— Как… то есть… ты в порядке? И рука?

— Насколько это возможно в данных обстоятельствах.

Мне хочется закончить разговор как можно скорее. Ситуация и без того держит меня на пределе; я не могу и не хочу сейчас разбираться ещё и с чувствами Джоанны.

— Скажешь, где ты?

Мой вздох выходит раздражённее, чем я хотел.

— В машине. Еду по работе в Мюнхен, на вокзал, встречать каких-то важных людей. То есть поеду, если эта чёртова пробка вовремя рассосётся.

— Понятно.

Теперь её голос звучит уже по-деловому, без следа прежней испуганности. На моё плохое настроение она никогда не отвечала покорностью.

— Тогда не буду тебя задерживать. Счастливого пути.

Какой там путь. По автобану между неподвижными машинами бродят люди. Я тоже выхожу из автомобиля, прихватив телефон.

12:20. Чёрт. Я должен позвонить Габору и сказать, что не успеваю. Он взбесится и, скорее всего, тут же вышвырнет меня из проекта. Вот и всё. Ладно. Ещё несколько минут.

Меня прошибает потом, хотя на улице совсем не жарко. Если эти арабы и впрямь считают опоздание оскорблением, то, возможно, весь проект сорвётся из-за меня. Габор не раз подчёркивал, как важно быть на месте вовремя.

Я снова сажусь в машину, ёрзаю на сиденье.

Чёрт, надо звонить.

Я нахожу его имя в списке контактов, уже заношу палец над кнопкой вызова… и всё-таки отдёргиваю руку.

Без двадцати час движение наконец возобновляется. Аллилуйя. Я ещё могу успеть, если только больше ничего не случится. Просто ничего больше не должно случиться. В последние дни дерьма и так было предостаточно.

Но на окраине Мюнхена всё снова встаёт. До прибытия поезда остаётся двадцать одна минута. Я дёргаюсь от светофора к светофору, ругаюсь, бью по рулю.

Ну почему эти идиоты не едут? Сегодня что, на дороги высыпали одни недоумки?

Наконец поток немного ускоряется. До следующего красного.

13:01. Времени остаётся чертовски мало. Но, господи, не станут же они устраивать сцену, если я опоздаю на три-четыре минуты. Тем более если поезд вообще придёт вовремя. Да ладно — когда это поезд Deutsche Bahn прибывал минута в минуту?

13:10. Я сворачиваю на улицу, ведущую к вокзалу. Последний поворот — и впереди уже вырастает огромное здание. Ещё двести, максимум триста метров — и я добираюсь до парковки. Мне даже удаётся найти место недалеко от входа.

Я хватаю таблички с именами, выскакиваю из машины — 13:12 — и бегу внутрь здания. Почти вовремя.

Я чувствую, как во мне поднимается зыбкое, почти счастливое облегчение…

И в следующий миг мир рушится.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 27

Снова ночь, и я сплю мучительно плохо. Каждые полчаса я вздрагиваю и просыпаюсь, и всякий раз проходит целая вечность, прежде чем бешеный стук сердца хоть немного утихает.

Спит ли Эрик? Он вообще ещё здесь?

Может быть, он позвонил Надин, чтобы она его забрала. Серебристого «Ауди» ведь больше нет. В её лице он всегда нашёл бы союзницу — человека, который без колебаний подтвердил бы, что он поступает правильно, если как можно скорее вычеркнет меня из своей жизни.

Я могла бы спуститься вниз и проверить, не ушёл ли он. Встать, пройтись — уже это кажется облегчением.

Сначала я на цыпочках иду в кабинет, который иногда служит гостевой комнатой, и заглядываю внутрь, не устроился ли Эрик на диване. Но там пусто.

Значит, он в гостиной. Или всё-таки ушёл.

С тяжёлым, мутным чувством я спускаюсь по лестнице, и вместе с ним во мне снова поднимается тот вечер недельной давности — ещё даже не полной недели назад, — когда я впервые увидела Эрика. Во всяком случае, насколько мне самой это помнится.

Я на ощупь подхожу к двери гостиной. Заперто. И дверь на кухню тоже.

Значит, он всё ещё здесь. И достаточно благоразумен, чтобы обезопасить себя от сумасшедшей с ножом.

Может быть, хотя бы ему удалось уснуть.

Я ловлю себя на том, что веду ладонью по двери. Мне хочется оказаться по ту сторону. В объятиях Эрика — или хотя бы кого-то, кому я небезразлична и кто сумеет убедить меня, что всё ещё можно исправить.

Может быть, завтра.

По крайней мере, Эрик пока не ушёл. У нас ещё есть шанс позавтракать вместе, поговорить. Если только я вообще смогу посмотреть ему в глаза. Мне ещё никогда не было так стыдно.

В прошлый понедельник я отдала бы всё, чтобы выставить этого чужого мужчину из своего дома. Теперь одна мысль о том, что он действительно может уйти, причиняет боль.

Если кто-то и вправду втянул меня во всё это, то сделал это с дьявольским мастерством.

Я мысленно перебираю завтрашние фразы — то, что могла бы сказать Эрику, чтобы завязать хоть сколько-нибудь внятный разговор. Должно быть, на этом я и заснула, потому что, когда в следующий раз прихожу в себя, уже светло.

Смотрю на будильник: почти восемь.

И снова спускаюсь по лестнице, надеясь, что Эрик уже проснулся и отпер двери.

Так и есть. Они распахнуты настежь.

И Эрик не