Чужой - Арно Штробель

Рана в плече…

Женщина валится прямо на меня.

— Вы целы? — спрашиваю я, понимая, до чего нелепо это звучит.

— Герхард. Мой… мой муж, — хрипло выговаривает она. — Я провожала его на поезд.

Мне удаётся подняться. Взгляд падает на её окровавленную руку. Она смотрит мимо меня — туда, где выход. Светлое пятно в этом сером, пыльном аду.

— Мне нужно наружу. Пожалуйста.

Я помогаю ей встать. Едва удержавшись на ногах, она уходит, не сказав больше ни слова, и через несколько секунд растворяется в дымной пелене.

Надо идти за ней. Наружу. Прочь отсюда.

Но зал полон отчаянных криков, стонов и снова, и снова — воплей боли, от которых внутри всё сжимается. Совсем рядом.

Метрах в десяти от меня на полу корчится мужчина. Обеими руками он вцепился в бедро; что ниже, в этом хаосе не разглядеть. Какая-то сгорбленная фигура, пошатываясь, проходит мимо, даже не взглянув в его сторону.

Никто не обращает на него внимания.

Рядом громоздятся обломки больших табло. За ними, среди рухнувших стен, бушует огонь. Где-то там начинаются платформы. Похоже, взрыв прогремел именно там.

Я иду к кричащему мужчине, перелезаю через тяжёлую деревянную балку, соскальзываю и снова с силой ударяюсь — конечно, раненым плечом.

Какого чёрта я делаю? Там, впереди, был взрыв. Все бегут оттуда. А если это утечка газа и сейчас рванёт снова? Мне тоже надо уходить. И как можно скорее.

Но этот мужчина…

Он кричит так, будто из него уходит сама жизнь. Похоже, ногу зажало. Я хотя бы должен попытаться ему помочь.

Через несколько метров мне снова приходится карабкаться по камням и сломанным балкам. Приступ кашля сгибает меня пополам и на несколько минут лишает сил.

И только добравшись до него, я вижу его голень.

Она лежит в двух метрах от него. Ступня всё ещё в коричневом ботинке.

Никогда в жизни я не видел оторванных конечностей. Но сейчас нельзя, ни в коем случае нельзя терять самообладание.

Кажется, мужчина меня даже не замечает. Его руки судорожно сжимают изорванный обрубок ноги, а щебень под жуткой раной влажно темнеет. Жизнь уходит из него на глазах. Он истечёт кровью.

Нужно перетянуть ногу. Я видел это десятки раз в кино.

Я выдёргиваю ремень из шлёвок и опускаюсь на колени рядом с мужчиной, который уже не кричит, а только жалобно скулит. Кажется, он понимает, что я пытаюсь помочь. Я поднимаю руку с ремнём — и замираю, не зная, с чего начать.

Это не чёртов фильм.

— Я вам помогу, — с трудом выговариваю я. — Вам нужно отпустить ногу. Я попробую её перетянуть.

Ничто не подсказывает, что он меня понял. Его пальцы по-прежнему судорожно впиваются в бедро.

И что теперь? Как вообще…

Чья-то рука ложится мне на плечо и крепко его сжимает.

— Вы врач?

— Нет, — отвечаю я прежде, чем успеваю обернуться.

Поворачиваюсь — и с облегчением вижу оранжево-серебристую куртку фельдшера.

— Тогда отойдите, пожалуйста. Я сам.

Он совсем молод. Ужас в его лице так же явен, как и в голосе. И всё же он изо всех сил старается звучать спокойно, по-деловому.

— Вы сами ранены?

Ранен ли я?

— Нет, ничего серьёзного… я…

— Тогда покиньте здание. Снаружи скоро будут мои коллеги, они вами займутся. Пожалуйста, уходите.

— Что вообще произошло? — спрашиваю я, не слишком надеясь, что он знает ответ.

— Не знаю. Взрыв — и всё. Пожалуйста, уходите.

Я пытаюсь подняться, но не сразу получается. Он крепко берёт меня за плечо — как раз за рану. Я вскрикиваю, и он тут же отдёргивает руку.

— Вы всё-таки ранены?

— Нет… Да. Но не из-за этого.

Пока я встаю, фельдшер уже опускается на колени рядом с пострадавшим, быстро осматривает окровавленный обрубок и начинает рыться в сумке.

Я смотрю в сторону путей. Пыль понемногу оседает, видимость становится лучше.

Разнесённый в щепы киоск. Рядом — несколько неподвижных тел, некоторые вывернуты в нелепых, невозможных позах.

Дальше начинаются платформы. Вернее, то, что от них осталось. Я вижу лишь часть, но и этого довольно: зрелище чудовищно. Закопчённая, искорёженная головная часть скоростного поезда ICE лежит наискось поперёк платформы, из кабины вырывается пламя.

Гигантская стальная балка рухнула на локомотив и смяла его, как жестяную банку. В нескольких местах обшивка разорвана. Наружу свисают теплоизоляция и провода — точно внутренности и жилы.

Вокруг разбросаны чемоданы и какие-то предметы, которых я не могу опознать.

И человеческие тела.

Лишь немногие из них шевелятся. Большинство лежат неподвижно.

Как мёртвые.

Я хочу отвернуться и выйти из здания, как велел фельдшер, но не могу. Только когда рядом возникает кто-то ещё и торопливо кричит, чтобы я немедленно шёл наружу, мне удаётся оторвать взгляд от этого ужаса.

Мужчина в форме железнодорожной полиции уже успевает пробежать мимо меня.

Когда я в последний раз оборачиваюсь, вижу, как молодой фельдшер торопливо складывает вещи обратно в экстренную сумку. Мужчина, лежащий рядом с ним на полу, больше не шевелится. Глаза у него закрыты.

Мне не нужно спрашивать.

Я и так знаю: он мёртв.

С этим пониманием всё вокруг начинает плыть. Развалины качаются перед глазами. Даже фигура фельдшера теряет чёткость, звуки глохнут, словно доносятся из-под воды.

А потом — только темнота.

— Эй, вы меня слышите?

— Да, — хочу сказать я, но, кажется, только думаю это.

Я открываю глаза. Всё расплывается. Несколько раз моргаю — зрение проясняется, но картина от этого не становится понятнее. Лицо прямо надо мной кажется ненормально большим. Угол зрения какой-то неправильный.

Глаза, тревожно глядящие на меня, принадлежат тому самому фельдшеру. Его голова нависает надо мной.

Стоит мне попытаться приподняться, как всё вокруг снова начинает качаться. Я поспешно закрываю глаза, жду несколько секунд и открываю их вновь.

Лучше.

— Вы потеряли сознание, — говорит он, хотя это и без того очевидно. — Сейчас полегче?

Он помогает мне сесть. Я ищу взглядом раненого мужчину.

Мёртвого мужчину.

Он лежит в двух метрах от меня.

Фельдшер замечает, куда я смотрю.

— Я уже ничего не мог сделать, — говорит он, поднимаясь. — Он потерял слишком много крови. Мне нужно дальше.

— Да, — только и отвечаю я.

Он забрасывает сумку на плечо и бежит в сторону платформ.

В зал врывается всё больше фельдшеров, пожарных, полицейских. Та замедленная, почти нереальная вязкость, в которой всё происходило сразу