Демон Рида - Ирина Тис

Дома мы ужинали.

София стала есть больше. Медленно, без особого удовольствия от салата, но стабильно. Я следил за этим так же, как за делом Зодака: без выраженных эмоций, с раздражающей вовлеченностью.

По ночам я почти не спал. Не из-за нее. Я повторял это себе регулярно. Просто квартира стала теснее с ее появлением. Тише. И в этой тишине слишком отчетливо слышалось дыхание еще одного человека, которому здесь не место. А в одну из ночей это дыхание превратилось в крик.

Глава 25

Грех номер восемь

Часы показывают чуть больше двух ночи, когда меня выдергивает из сна звук, который не должен существовать в этом доме.

Сначала он приглушенный. Рваный. Будто кто-то зажимает рот рукой. Я не сразу понимаю, что это крик. Мозг цепляется за остатки разорванного сна, пытается рационализировать, списать на шум улицы, на кондиционер, на собственную усталость.

Потом крик повторяется.

Четче.

Я сажусь в постели еще до того, как сознание окончательно включается. Сердце уже работает на ускорении. Тело реагирует быстрее мыслей. Это профессиональная деформация, которая в детстве спасла мне жизнь и сотни раз разрушала сон.

Первое, что приходит в голову, – Зодак.

Он пришел за мисс Петерсон.

В этом нет логики. Ни одной крупицы здравого смысла. Нет сообщений в полицию, нет паттерна, нет сигнала. Но логика – слабый аргумент, когда речь идет о страхе потерять контроль. Я всегда знал: именно так люди становятся уязвимыми. Именно так совершают ошибки.

Одна из причин, по которой я никогда не привязываюсь к людям, – их присутствие. Оно делает меня слабее. Привязанность – это грех, который я всегда считал роскошью. Грех гордыни – думать, что ты сможешь защитить. Грех алчности – хотеть сохранить. Грех гнева – когда кто-то угрожает тем, кто оказался внутри твоих границ. А она уже в них, мисс Петерсон не спросила, хочу ли я этого, она просто принесла себя в мою жизнь. А может, это я ее принес из библиотеки. Я избегал привязанностей всю сознательною жизнь.

Пока София не поселилась на моем диване.

Я встаю, не включая свет. Ноги касаются холодного пола, и это отрезвляет. Еще один крик – ниже, почти сорванный. В нем нет слов. Только паника.

Я уже иду за ней.

Лестница вниз кажется длиннее обычного. Я перескакиваю через ступени, держась за перила, слушаю. Крик идет из гостиной. Сердце бьется в ушах так громко, что на секунду я боюсь не услышать, если крик оборвется и я не успею.

Я готов к худшему.

Готов увидеть кровь. Готов увидеть пустоту. Готов увидеть то, что никогда не смогу забыть.

Но в гостиной темно и спокойно. Настолько, что это пугает сильнее: опасность смотрит на меня из темноты.

София лежит на диване, свернувшись в ком. Плед сбит, одна нога поджата, другая дергается. Лицо мокрое от слез. Губы дрожат.

Кот стоит у дивана, выгнув спину, и смотрит на нее, не издавая ни звука.

Она кричит.

– Не надо… не трогайте… пожалуйста…

Я делаю шаг ближе.

– Его… не его… не его…

Это ломает что-то внутри меня быстрее, чем любой удар. Она кричит его. Уверен, что ей снится брат, но мерзкое чувство жадности жаждет, чтобы она произнесла мое имя.

Я опускаюсь на колени рядом с диваном. Медленно и без резких движений, так, как учат на курсах по кризисным состояниям. Так, как я не делал ни разу с незнакомыми людьми, потому что мне безразличны чужие травмы. Но это не незнакомый человек, она вирус, сделавший меня слабее, знаю это, но единственное, что делаю, произношу ее имя.

– София, – говорю я тихо. – Вы дома. Вы в безопасности.

Она не слышит. Ее тело дергается, пальцы сжимаются в воздухе, будто она отталкивает кого-то невидимого.

– Не надо… пожалуйста. Не его.

Я касаюсь ее плеча осторожно, едва ощутимо. Она вздрагивает и кричит громче, скрипя зубами так, что они сейчас расколятся. Я убираю руку.

Черт.

– София, – второй раз вслух. – Послушайте мой голос. Вы здесь, а я рядом с вами. Это сон.

Она не поддается, сон держит крепче, чем реальность. Я меняю тактику, кладу ладонь на край дивана, едва поглаживая большим пальцем прижатую к груди ногу, чтобы она знала – я рядом, но не вторгаюсь, не желая провоцировать рецидив.

– Посмотрите на меня, – говорю, хотя знаю, что она не может. – Откройте глаза.

Еще один всхлип. Потом резкий вдох. Ее глаза распахиваются.

Она смотрит на меня, будто не узнает. Зрачки расширены, дыхание рваное, тело напряжено до предела. Я не успеваю сказать ни слова, когда она рывком подается вперед и обнимает меня за плечи.

Сильно. Слишком сильно для ее хрупкого тела.

Тонкие пальцы впиваются в кожу, ногти царапают, я чувствую, как что-то теплое выступает на шее. Она цепляется за меня, как за единственное, что удерживает ее здесь.

Я не отстраняюсь.

Она дрожит всем телом, утыкается лбом мне в плечо и шепчет, сбиваясь, почти беззвучно, сквозь слезы:

– С вами все в порядке… с вами все в порядке…

Она проверяет меня. После всего, что увидела во сне, она проверяет – жив ли я. Я закрываю глаза. Вот он. Настоящий грех – это она. Она с цифрой восемь, бесконечность, возведенная в абсолют. Забудьте, что я говорил вам про семь грехов. Теперь я нашел новый и самый сладкий.

Я поднимаю руку и осторожно кладу ей на спину, надеясь, что это еще не объятия. Просто держу.

И осознаю: я уже перешел черту, за которой слабость становится неизбежной.

Я не оставляю ее одну внизу.

Эта мысль большая ошибка, но я разберусь с ней утром. София все еще цепляется за меня, пальцы до боли впиваются в кожу, дыхание сбивчивое, горячее. Чувствую, как она дрожит, будто тело не понимает, что кошмар закончился. Она слишком уязвима, чтобы снова остаться здесь, на диване, где тени от мебели могут превратиться во что угодно.

Я поднимаюсь с колен и подхватываю ее на руки.

Осторожно и медленно. Так, будто любое резкое движение может снова разорвать эту хрупкую связь с реальностью. Она инстинктивно прижимается сильнее, обвивает мою шею, прячет лицо в изгибе плеча. Ее вес почти не ощущается, но ответственность – да.

София не отпускает.

Даже когда я делаю первый шаг к лестнице, она судорожно сжимает пальцы, будто боится, что я исчезну, а она вернется в кошмар. Чувствую, как ее лоб касается моей ключицы, как дыхание постепенно выравнивается, но