Демон Рида - Ирина Тис

– Почему вы не взяли это сразу? Мы были в вашей квартире несколько часов назад.

Ну-у-у, как бы, так сказать.

– Не могла, в больницу с животными нельзя, а оставлять его в салоне небезопасно для машины.

Он порвет тут все к чертям. Он – салон, а вы – меня. В клочья.

– Выражайтесь яснее, мисс Петерсон.

Тьма. Тьма в глазах. Она появляется. Я чувствую этот гнев, он неконтролируемый, на грани безумия. Я не должна его бояться, я не могу, это неправильно, он не сможет, он не такой.

– Кого нужно забрать?

Профессор будто увидел это во мне, словно почувствовал мой страх. Но я не уверена, что испугалась. Я скорее удивилась. Может, немного, может, эти искры в глазах. Понимаю, что больше не прислоняюсь затылком к стеклу, и незаметно выдыхаю. Спасибо, спасибо, что успокоили это в себе.

– Кота.

Батона.

– Нет.

Завтра.

Глава 24

Семь смертных грехов

Мы появляемся на этот свет безгреховными и духовно чистыми. В нас не заложено чувство справедливости или желание превосходства. Мы чистый лист. Мы невинны. Мы были такими. Каждый в начале своего пути был как первый снег. И даже я. Я не подглядывал, не издевался над животными, не обижал одноклассников.

Мой чистый лист постепенно заполнялся. Я узнавал о чувстве ответственности, уважении к старшим, мне привили бережное обращение с вещами. Я знал, что перед едой нужно вымыть руки, а после трапезы – поблагодарить. «Мы» сейчас – это то, что вложили в нас в начале. То, как нас учили, отложилось на подкорке нашего мозга.

Я все еще мою руки перед едой – так меня научила мать. Женщина, которая родила меня, воспитала, рассказывала истории об отце, который умер, с ее слов. Но что случилось с ним, так и осталось для меня загадкой. В свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит прочерк. И как бы я ни старался, мне не удалось узнать ничего. Ни имени, ни возраста. Возможно, если бы пьяный водитель принял верное решение – не сел за руль в нетрезвом виде, соблюдал скоростной режим, – возможно, сейчас вы слушали бы другую историю, например о любви. Но вы тут, вы изучаете меня, вы знакомитесь с моими грехами. Со всеми моими грехами.

А какой ваш любимый грех?

Сладострастие? Или, может, зависть? Вы завидуете? Чужой внешности, фигуре, успеху, идеям? Или, может, обжорство? Под покровом темноты, когда организму не нужна пища для функционирования, вы заталкиваете кусок пирога в рот, облизывая каждый палец и вытаскиваете крем, который застрял под ногтями?

Осознаете ли вы, что любой – сосед, коллега, сестра, муж или жена, – каждый человек живет со своими демонами? Кто-то приручает их. Находит баланс, не поддается на полное искушение. А есть те, кто слаб. Кто не хочет сражаться и проигрывает сам себе.

Гордыня.

Зависть.

Гнев.

Уныние.

Сребролюбие.

Чревоугодие.

Похоть.

Выбирайте. Принимайте. Уже поздно отрицать и бороться. Это написано на вашем уже не чистом листе.

Вы попробовали каждый? Испытывали чувство превосходства перед другими? Наслаждались тем, что вы лучше? Или завидовали тому, кто получил повышение на работе, получил выше балл или собрал больше лайков под фотографией в социальных сетях? Вы злились? Да… вы злились. Я тоже испытываю злость. Это нормально.

Ты не одинок в своем гневе, я с тобой.

Я тоже сжимаю кулаки, я тоже ненавижу того, кто ошибся. Я тоже ненавижу ждать. Ты тоже? И это пожирающее чувство после неудачи, когда нет желания продолжать. Ты думаешь, это лень? Нет, дорогой друг. Это уныние, это высшая форма усталости. Когда не хочется подниматься с кровати, когда все – не то. Уныние – оно кислое на вкус. Оно как лимон, который заставили есть, но не забудь, ты должен улыбаться. Ведь уныние – это грех.

Может, жадность? Да… не только до денег. До внимания, до времени. Хочется больше. Всего.

Удовольствие? Секс? Похоть? Это неотъемлемая часть нашего мира. Вы занимались сексом не ради продолжения рода? У вас был прерванный половой акт? Поздравляю, сладострастие – это для вас. Для меня.

Я знаю каждый грех, я изучил их, вкусил, насладился. А ты?

– Что это?

Я почти смирился с тем, что мисс Петерсон не планирует покидать мою квартиру. В университете у нее «отпуск» по семейным обстоятельствам из-за покушения на брата на пять дней. Но она переживает за его состояние весьма специфично. Кажется, что в тот вечер в библиотеке, когда она причиняла себе вред, мисс Петерсон переступила невидимую черту, а сейчас балансирует около темного безумия. Шаг в сторону, и она уже не остановится на металлическом ключе от алюминиевой банки. А возьмет в руки лезвие. Но я этого не хочу. Хоть холодильник для рыбы пуст, но она пережила в прошлом слишком много мрака, чтобы я хотел ее смерти. Но это в те моменты, когда она ведет себя прилично, в рамках ее неприличия. Когда мне не посчастливилось встречаться с ней в моей квартире, она или сидела за ноутбуком, или нюхала кофе, так ни разу и не сделав глотка. До этого уровня близости мы еще не дошли, поэтому, смею предположить, что ей нравится запах, но в голове есть триггер из прошлого.

И каждый божий день, а прошло их уже четыре, она сидит в четырех стенах, по ощущению. Я не оставлял ей запасной ключ, но обувь, особенно я обращаю внимание на беговые кроссовки, они стоят в разных местах. Утром я покидаю апартаменты, когда мисс Петерсон еще спит. Хочется заметить, что она добровольно согласилась на диван на первом этаже. Я был удивлен, что она не попыталась захватить кровать.

Возвращался я поздно. Специально. Загружал себя дополнительными лекциями, потом работал с оперативной группой и ходил в спортивный зал около дома. Зодак больше не объявлялся. Детектив сделал предположение, что он мог покинуть город. С чем я был не согласен: брат мисс Петерсон еще жив, а это значит, что он не завершил начатое. В среду София уже спала, а сегодня, жаль, но нет. Я задал ей вопрос, но она будто пропустила его мимо ушей.

– Мисс Петерсон, что это?

Я не успел разуться. Сразу, как только перешагнул порог, увидел «это» на ее руках. Практикантка сидела с ногами на диване, на бедрах был накинут плед, рядом лежал ноутбук.

– Последний раз, если я не услышу ответ, мисс Петерсон, вы и «это» – я брезгливо киваю