Глубина - Крейг Дэвидсон

В следующий раз это случилось, когда я был один, приглядывал за Ханной, но не смотрел на нее прямо – становясь родителем, развиваешь своего рода шестое чувство. Когда я поднял глаза, дверь была открыта. Ханна уселась в паре футов от лестницы в подвал. Я вскочил и взял ее на руки. Она завизжала. Больше всего меня беспокоило то, что ее руки тянулись к подвалу – как будто она хотела упасть. Как будто она верила, что что-то там внизу ее поймает.

Я выстругал клин из обрезков дерева и забил его под дверь.

В последний раз это случилось, когда бушевала метель, снег валил так сильно, что мы едва видели огни на крыльце нашего соседа. Я пребывал в рассеянности в ту пору – мой грант угрожали отозвать, автомобилю требовался новый глушитель. Я был весь в своих заботах. Потом я задавался вопросом, не почувствовало ли оно это – и не воспользовалось ли…

Оно?

Как клин выскочил? Я забил его основательно. Дерево растрескалось. Одно только давление должно было удерживать его на месте.

Ханна стояла у края лестницы. Тьма была такой, какой я никогда не знал.

Моя дочь произнесла одно слово.

Нанна.

Нанна – ее бабушка со стороны моей бывшей жены. Узкоплечая, похожая на птичку. Ханна любила ее, причем вполне заслуженно: женщина души в ней не чаяла.

Нанна.

Одно слово, произнесенное очень отчетливо. Руки Ханны тянулись во мрак.

Тогда я увидел это: нечто невыразимо старое, одетое в кожу бабушки Нанны. И через эту кожу местами проглядывали кости. Оно смотрело на дочь и улыбалось сгнившими зубами.

Иди же, милашка. Иди обними бабулю.

Я поймал Ханну в последний момент – за краешек подгузника. Почувствовал показавшийся непривычно тяжелым вес ее тела. Она ужасно сопротивлялась. Если бы я не успел – она упала бы головой вниз.

Или что-то могло бы ее поймать.

Мой взгляд метнулся вниз по ступеням, хотя каждый мускул и нерв в теле сопротивлялся этому.

Я ничего там не увидел. Только ступени, уходящие в эту неясную тьму. Зато услышал, как что-то воет у основания лестницы – воет громко и отчетливо, как баньши, думая, что ему удалось замаскироваться под голос метели снаружи. Но метель точно так не звучит. Метель не может голосить со злобой и голодом.

Что-то голодало в этом подвале. Что-то, что, возможно, родилось голодным. Оно никогда не было сытым, никогда не ведало удовлетворения.

Я крепко прижал к себе Ханну. Раздался резкий щелчок, будто захлопнулись челюсти медвежьего капкана. И еще такой звук, будто кто-то прочистил горло и хмыкнул.

Мы съехали в течение недели. Вскоре после этого мы с женой развелись. Обычные скучные причины: накопление мелких обид и грешков. Но думаю, под слоем житейских проблем теплилось чувство, знакомое не всяким супругам. Два года мы прожили близ чего-то необъяснимого. Оно узнало нас. И могло в какой-то момент взяться за нас основательно.

Что бы ни поселилось в подвале того колониального дома в Белмонте, оно пробыло там долгое время. В конце концов оно победило бы меня, перехитрило или опередило – и в качестве приза забрало бы то, что я любил больше всего. Оно было старым – вневременным, быть может, – и гораздо более хитрым, чем я.

Странно это все-таки с т. з. здравомыслящего человека – спасаться бегством от подвала, верно? Разве можно так нелогично бояться, по сути, пустого места? Но чувство угрозы никогда не ослабевало. Оно было сродни тому привкусу, что вдруг выступает на языке перед сильной бурей. Она неизбежна – она надвигается, – и лучше поскорее поискать убежище, ведь это все, что остается.

Но вернусь к моему повторяющемуся сну.

В нем я сижу на краю ступеней подвала, вот-вот упаду. К этому ничто даже не подводит – без всякой преамбулы я вижу этот образ.

Во сне я взрослый, и я голый… кроме подгузника, такого же, какой когда-то носила Ханна. Это должно быть смешно, но во сне только добавляет ужаса: каждая тривиальная деталь точно откалибрована для максимального дискомфорта.

Я стою у края лестницы, размахивая руками, чтобы удержать равновесие. Я вот-вот упаду – сон искусственно затягивается, моим трепыханиям конца и края не видно, и все же падение когда-нибудь наступит.

У подножия лестницы темно, невообразимо темно.

Что-то там, внизу, ползет вперед, вот-вот коснется пятна тускнеющего света.

Я смотрю вниз, кренясь, и вижу это что-то. Мое бодрствующее «я» даже не может представить, что это такое. Есть вещи, доступные лишь во снах… и хорошо, что так. Но оно приближается. Я чувствую это. Его алчность. Его безграничный, вневременной голод.

А потом я просыпаюсь.

Ха! Не могу поверить, что я все это написал. Меня бы высмеяли на любой академической вечеринке, попади эти записи в руки кому-нибудь из эшелона моих недоброжелателей. Боже, порой мы, ученые, не особо-то отличаемся повадками от компашки девочек-подростков, любыми средствами набирающих себе очки в среде сверстников. Но это тема для отдельной записи. А пока что я затупил три грифеля, выставляя себя потенциальным посмешищем перед коллегами!

Кому какое дело? Я все равно не могу спать. Почему? Ну, черт возьми, я же только что все доходчиво описал, разве нет?

Неважно. Это было очень полезно. И все это я сожгу завтра. По пеплу никто ничего не прочтет.

Понедельник, 23 июня

Ну вот, мы снова здесь. Я так ничего и не сжег. Так и не нашел времени или, полагаю, желания.

Я пишу на борту «Триеста», будучи у этого кита в брюхе.

Спуск вниз – опыт сюрреалистичный. Мы – создания верхнего мира, и нам для жизни нужен свет. А здесь, под водой, царит вечная ночь, и это неприемлемо. Переселять нас сюда сродни переселению людей на Луну без скафандров.

Хорошо, что в команде есть Эл. Эта женщина – бывалая бестия. Она всех нас сюда доставила, одного за другим. Первым – Клэйтона, потом меня, потом Хьюго Тоя. Животные прибыли в последнюю очередь.

«Триест» ужасен. Когда я впервые увидел его в лучах прожекторов нашего «Челленджера», то подумал, что он похож на паука. На отвратительного арахнида, по типу тех, что прятались в подвале моего дома в Белмонте. Только этот вот арахнид невосприимчив к давлению и нечувствителен к свету. Его трубчатые конечности раскинулись поверх океанического дна.

И мы будем внутри него жить. Гулять по этим изогнутым переходам.