Провалы - Ольга Птицева

— Человек-арматура, — хмыкнул Егор.

Виктор тоже легонько улыбнулся. Соня чувствовала, как его наполняет давно забытое тепло, похожее на молочную пенку. Соня бы порадовалась за него, но руки были заняты четвертым этажом башни. Пятым. Пальцы зудели нестерпимо.

Кто тащит домой чужих собак? Кто живет с зудящей необходимостью спасти весь мир? Кто роняет и строит снова, потому что не умеет иначе? Ольга называла это «быть живой». На сессиях Евсеева называла это нездоровыми выходками, дисфункциональным поведением, инфантильностью и банальной безответственностью. Кто-то из них был неправ.

— Башня падает, если вытащить не тот брусок, — сказала Соня.

В комнате стало тихо.

— И стоит, если вытащить правильный, — добавила она. — Нужно просто выбрать…

Она вытащила один брусок — осторожно, двумя пальцами, не дыша. Поставила сверху. Башня качнулась, подумала и осталась стоять. Соня осторожно отвела от нее руки, поднялась, стараясь не задеть стол. Она чувствовала, как напряженно следят за ней остальные резонаторы, как сгустился в комнате воздух, какой мутный и тяжелый он стал — настолько, что не вдохнешь. Соня рванула к балкону и выскочила наружу, там как раз затухал еще один день.

Вечер был теплый и влажный, пах тополями и где-то далеко цветущей водой. Внизу, во дворе, мальчик гонял мяч, считал удары вслух, сбивался и начинал снова. Соня облокотилась на перила, достала из мятой пачки сигарету, чиркнула зажигалкой. Какая уже разница, правда, Оль? Постоим тут с тобой, покурим. Сигарета выскользнула из пальцев, крутанулась в воздухе и исчезла где-то между балконными плитами внизу.

Соня смотрела ей вслед. Мальчик во дворе досчитал до семи, ударил мимо и жестко выругался, абсолютно по-взрослому. Интересно, где его мама? Может, тоже провалилась и теперь барахтается в невидимой паутине?

— Соня.

Виктор стоял в дверях балкона, держась за косяк. Смотрел напряженно.

— Я в порядке, — сказала Соня.

— Я не спрашивал.

Он все-таки вышел. Встал рядом, тоже облокотился на перила. Плечо его оказалось в нескольких сантиметрах от Сониного плеча.

— Послушайте, — сказал он. — Егор прав, мы можем поехать и посмотреть, просто попробовать что-нибудь сделать. А если ничего не выйдет, то мы уедем, и через месяц все это будет казаться странным сном, который незачем пересказывать.

— Через месяц Ольга будет мертва.

— А может, ее уже нет. Или она прямо сейчас кормит чаек на берегу Босфора. Мы не знаем.

Виктор смотрел во двор на мальчика с мячом, на тополя, на полоску неба между крышами. Лицо у него было спокойным, но Соня уже знала эти его сжатые губы, этот заострившийся нос, и внутри у нее скручивался тревожный жгут — Виктор собирался с силами перед решительным действием. А еще он стоял слишком близко. Его рука на перилах была сантиметрах в трех от ее руки. Может, в пяти.

Внутри дернулось злое и острое. Соня не узнала это чувство: в нем злость и желание смешались так быстро и так плотно, что она не успела разобрать, где одно, а где другое. Захотелось ударить Виктора ладонью в его терпеливое плечо. Захотелось впиться губами в его строгие губы.

Это не мое, — попробовала уговорить себя Соня. — Это чужое, это я просто чувствую чужое, так бывает. Но чужим это не было. У чужого другая текстура, другой вес, оно садится на тебя, как чье-то пальто, схваченное в спешке после вечеринки. Но эта волна шла изнутри Сони, из-под ее ребер, оттуда, где пряталась она сама, уставшая от чрезмерной силы обрушившихся на нее чувств.

— Виктор, — позвала Соня.

— Да.

— Отойдите, пожалуйста.

Он сделал шаг назад в сторону, и воздух между ними снова стал вечерним, тополиным, летним и свежим, без лишних примесей.

— Извините, — пробормотал Виктор.

— Все нормально, — сказала Соня, хотя ничего нормального не было.

Виктор постоял еще немного, рассматривая двор под ними с вежливым интересом, потом отлепился от перил и вернулся в комнату. Надо было последовать за ним, сгладить внезапно образовавшиеся углы, но в кармане платья завибрировал телефон.

Максим.

Соня смотрела на экран, пока телефон не замолчал. Потом перезвонила сама — вышла в кухню, села на порожке, прижалась спиной к стеклу балконной двери.

— Привет, — сказал Максим.

Голос у него был постановочно ровный. Еще неделю назад Соня бы поспешила растормошить зажатого обидой Максима, измучилась бы от тревоги и исколола себя виной, но это было тогда. Сейчас Соня стерла пальцем слой пыли со стекольного уплотнителя и ответила так же ровно:

— Привет.

Под ногами был холодный линолеум, по щиколоткам тянуло сквозняком с балкона. Соня вытянула ноги, уселась поудобнее. Дождалась, пока Максим заговорит первым, — все-таки это он позвонил.

— Я не знаю, что происходит, — произнес Максим. — Но чувствую, что ты далеко. И не только потому, что ты физически не дома.

— Я правда не дома.

— А вообще собираешься обратно?

Соня запустила руку под порожек и вытащила оттуда еще одну сигаретную пачку. Достала сигарету, покрутила в пальцах. Через стекло ей было видно, как дедушка в светлой рубашке шел через двор к мальчику с мячом. Мальчик бросил ему мяч, а дедушка неожиданно ловко поймал его и сделал пас обратно. Мальчик засмеялся, Соня не слышала смех, но видела, как он откинул голову и радостно вспыхнул.

— Максим, — сказала она. — Мы очень долго были родными людьми.

На другой стороне трубки раздались знакомые щелчки поворотника — кажется, Максим позвонил ей по дороге из офиса домой.

— Но я сейчас не понимаю, — продолжила Соня, — мы с тобой до сих пор родные люди или просто благодарны друг другу за то, что было раньше.

Дедушка во дворе снова поймал мяч, на этот раз двумя руками, сунул его в красную вязаную авоську. Соня крутила сигарету — фильтр, бумага, фильтр, бумага.

— Я тоже не понимаю, — сказал наконец Максим. —