Где мы, там ад - Фрэнсис Кель

В полдень у нас была арт-терапия. Всем выдали пластилин и предложили слепить маленькую версию себя. Мне это совсем не понравилось: я только недавно перестал видеть Ребёнка. Меньше всего мне сейчас хотелось его вспоминать и лепить. Психолог, мужчина лет сорока, говорил с нами таким тонким просветлённым голосом, будто мы не психи, а младенцы из ясельной группы или участники какой-то религиозной секты. У меня чесались руки запустить в него чем-нибудь тяжёлым. К счастью, мы не закончили наши поделки, потому что один из пациентов откусил пластилин и тот застрял у него в горле. Пока ему делали приём Геймлиха, я незаметно подошёл к рабочему столу психолога и закинул в его сумку остатки своего пластилина.

После скудного обеда – никогда не думал, что можно испортить макароны с сыром, – санитары сопроводили меня к психиатру. Разговор с профессором Монье занял два часа. Хотя на этот раз мне была предписана стационарная психиатрическая экспертиза, почти ничего нового не произошло. Были всё те же стандартные вопросы, что и в следственном изоляторе, только теперь психиатр заинтересовался моими суицидальными мыслями. Я заверил его, что убивать себя не намерен. Его также волновало, слышу ли я сейчас какие-нибудь голоса. Вижу ли то, чего нет. Появляется ли ещё Ребёнок или детектив Тёрнер. На все эти вопросы я отвечал отрицательно. Мы не поднимали темы Звериной философии и тем более не говорили о Мефисе. Психиатр был доволен тем, как быстро нейролептики мне помогли.

Закончив с психиатром, Крег привёл меня в комнату отдыха. Не успел я войти, как раздались возмущённые возгласы. Мужчина, практически ходячий скелет, встал в центре помещения и молча спустил штаны. Они и до этого висели на одном честном слове, так что я удивился, как они не слетели раньше. Мужчина начал крутить своими иссохшими причиндалами прямо перед лицами сидящих напротив него пациентов, играющих в монополию. Два охранника, как нападающие в регби, тут же набросились на него, словно он размахивал не членом, а гранатой.

– Джим, ты опять за своё! – весело крикнул парень у окна.

Кто-то из пациентов захлопал в ладоши. Остальные просто стояли и смотрели, словно не понимая, что происходит.

Комната отдыха была поделена на секции: в центре стояли маленькие столы с настольными играми, в одном углу висел телевизор, на котором беззвучно крутили программу про животных, в другом – радио, в третьем установили стеллаж, в основном со старыми журналами и книгами о садоводстве.

Я огляделся и встал у зарешечённого окна, подальше от всех. Краем глаза заметил, что парень направляется прямо ко мне.

– Смотрю, Крег нашёл себе новую игрушку, – проговорил он.

– Что это значит? – нахмурился я.

– Ну, он следит за тобой. За мной тоже следил. Он уже поливал тебя из шланга?

Я кивнул.

– Крег сам тот ещё псих. Ему нравится издеваться над пациентами. Жди, когда он начнёт по ночам не давать тебе спать, а во время душа отключит горячую воду.

Я промолчал, а парень тем временем протянул руку.

– Я Герман.

Замешкавшись, я пожал её и представился:

– Марло. Какой у тебя уровень?

Герман достал из кармана зелёный бейджик. Общий режим. Может гулять по блоку и по отделению. У него, скорее всего, есть маленькое окно в палате и доступ к библиотеке.

– За что тебя сюда, Марло? – Он откинулся спиной на стену и спрятал руки в карманы домашних штанов.

Безумно хотелось курить. Я бы сейчас душу продал за сигарету.

– Психиатры пока не определились, – ответил я.

– А какие у них варианты?

– Не знаю.

Перед отъездом мистер Хёрт сказал, что комиссия сомневается по поводу моего диагноза. Были варианты, что у меня резидуальная шизофрения или шизоаффективное расстройство биполярного типа. Но я ничем таким не поделился с Германом. Вместо этого добавил:

– Они думают, что я симулянт.

– А ты симулянт?

Я пожал плечами.

– Раз ты у нас здесь первый день, давай я тебе всё объясню, – предложил Герман и указал на пациентов, сидевших на креслах-колясках. – Это пристеночники. Они всегда сидят у этой стены. – Он ткнул пальцем в другую группу мужчин, которые стояли чуть дальше с остекленевшим взглядом: – Это лампочки.

– Лампочки?

– Да, – охотно кивнул Герман. – Они как перегоревшие лампочки, больше ни на что не годны. Их пичкают таблетками, так что они не опаснее младенцев.

– А ты кто?

– Разбитый, – ответил парень. – Мы как разбитая фарфоровая посуда, которую хотят склеить и вернуть на полку, но уже не выйдет. Сейчас ты новенький, но вскоре тоже станешь разбитым.

Я с улыбкой спросил:

– Тогда как зовут тех, кто трижды голосовал за Эйзенхауэра?

– Что? – озадаченно спросил Герман.

– Забудь, – махнул я рукой.

Кена Кизи он явно не читал.

– Есть ещё острые. Они слишком буйные, поэтому часто сидят в изоляторах, – чуть погодя продолжил Герман. – Джим, который стянул свои штаны, как раз из острых. Псих психом.

– А тебя за что здесь держат? – спросил я.

Герман окинул всех пациентов усталым взглядом.

– Я не псих, но, побыв здесь, уже не уверен. Мать упекла меня в психушку. Хотела отжать наследство отца. Представляешь, выдала меня за умалишённого. Она убила моего отца, но обвинила в этом меня.

– Как психиатры не распознали, что ты здоров?

– Мать им всем заплатила.

Я внимательно посмотрел на Германа.

– Давно ты здесь?

Он задумался:

– Года четыре.

– Пытался обжаловать?

– Строчу письма во все инстанции, а толку? – Он понизил голос: – За мной следят.

– Кто?

Герман шёпотом проговорил:

– Мать. Она купила всех этих врачей, медбратьев и санитаров. Она сделает всё, лишь бы я отсюда не вышел. Посмотри наверх. – Герман повернулся ко мне, встав почти вплотную. – Что видишь?

Я поднял голову.

– Потолок?

– А ещё?

– Лампы.

– Ещё?

Этот разговор начинал меня раздражать.

– Датчики дыма.

– Правильно, – победоносно заключил Герман. – Только это не они. Это моя мать установила, чтобы следить за мной.