Где мы, там ад - Фрэнсис Кель

– Марло, отсюда ещё никого не получалось вытащить. Ни связи, ни побеги не помогли.

– А у тебя, значит, получится? – огрызнулся я.

– Доверься мне – и убедишься в этом сам.

Неужели это правда? Вагнер ставит меня перед выбором: гнить здесь или с его помощью сбежать. Но разве я мог ему доверять?

– Как тебе наши пациенты? – спросил он.

– Занятные.

– Нравится их ломать?

– Не больше чем игрушки в детстве. – Я повернулся к Вагнеру: – Что за таблетки ты мне дал? Обычно от них меня немного тянет в сон, а сегодня нет.

– Это были пустышки.

Мы дошли до столовой, и пациенты принялись шумно рассаживаться по местам. Я хотел войти следом, но Вагнер вцепился мне в локоть, притянул к себе и произнёс:

– Сегодня ты не попался только потому, что я помог. Но я не всегда могу быть рядом. Если врачи поймут, что твои слова наносят вред другим пациентам, тебя отправят в отдельный блок. Там намного хуже.

Я иронично заметил:

– Куда уж хуже.

– Всегда есть куда падать, – философски протянул Вагнер и отпустил меня.

«Наносят вред», – с насмешкой повторил я про себя.

Во время ужина – тушёная курица выглядела так, будто над ней жёстко надругались прямо в кастрюле, – меня посадили за стол с тремя пациентами. Один из них, неприметный светловолосый очкарик, пускал слюни в тарелку и смешивал их с едой. Похоже, тот самый человек-лампочка. Второй, рыжий мужчина с россыпью веснушек, так трясся, что, когда ел, содержимое тарелки попадало куда угодно, но не ему в рот. С третьим повезло меньше всех.

– Ты маленький слащавый сучёныш, – размахивая пластиковой вилкой, обратился ко мне щуплый мужчина средних лет. – Я вижу, как ты строишь глазки медсёстрам.

– Иди к чёрту, – огрызнулся я.

Значит, он один из острых. Небось трижды голосовал за Эйзенхауэра. Я хмыкнул, и это не осталось без его внимания. Правильно пациентам не выдают настоящих вилок.

– Я выколю твои хитрые серые глазки и проглочу их, запивая вот этим молоком.

Замахнувшись пластиковой кружкой, он облил меня и двух пациентов, с которыми мы делили стол. Это стало последней каплей. Не помня себя, я набросился на него и выбил посуду из рук.

Мы повалились на пол. Со всех сторон раздались крики, кто-то внезапно запел хорошо поставленным баритоном. Мы с остервенением вцепились друг в друга. Я успел вмазать ему по лицу, когда на нас обрушились первые удары дубинок. Теперь мы оба позабыли друг про друга и беспомощно прикрывали головы, спасаясь от охраны.

– Нет, нет, нет! – закричал мужчина. – Я хороший, хороший!

Он быстро сдался и теперь молил о пощаде. Я крыл бранью всех окружающих. Охранники знатно нас отделали, а потом вынесли из столовой и без промедления закинули в изолятор. Двое держали меня, когда Крег и Бастер натягивали ручные фиксаторы и привязывали меня к твёрдой скамье.

– Отпустите, ублюдки! – кричал я, вырываясь. – Сукины дети!

Перед уходом по мне ещё раз хорошенько прошлись дубинкой. Особенно старался Крег. Били куда угодно, но не по лицу. Наверное, не хотели оставлять следы.

И вот я лежал: избитый, на неудобной скамье, кровь и молоко покрывали моё тело, руки и ноги были зафиксированы, так что не то что не встать, даже перевернуться не получится, – и в этот момент я думал лишь о том, что здесь хотя бы никто не будет скулить и выть. Изолятор представлял собой маленькую тёмную комнату без окон. Вот так за сутки я из новенького превратился в острого. От каждого движения фиксаторы больно натирали кожу, и спустя некоторое время я перестал пытаться хоть как-то вывернуться из захвата. Я так выдохся, что почти сразу отключился.

Мне снилось, как мы с мамой катались на колесе обозрения. Оно вдруг стало крутиться быстрее и быстрее, а потом я выпал из кабинки и под крики матери полетел вниз.

– Марло? – Кто-то мягко тронул меня за плечо.

Я вздрогнул. Ощущение падения никуда не исчезло, но к нему добавилась неконтролируемая дрожь – в изоляторе оказалось намного холоднее, чем в общих комнатах. Кажется, я действительно в детстве катался с мамой на аттракционе. В очередном приступе обострения она вдруг начала раскачивать нашу кабинку. Мефис кричал, держа меня за руку, и просил, чтобы она остановилась.

– Я ведь говорил, что не всегда могу быть рядом.

В тусклом свете, пробивавшемся из коридора, я с трудом узнал Вагнера. На дворе стояла глубокая ночь, когда он помог мне добраться до палаты.

– Не надумал сбежать? – спросил Вагнер.

Я вымученно опустился на кровать. Всё тело ломило от боли. Я мало ел сегодня, так что желудок крутило от голода. Голова была чугунная. Всё ещё хотелось спать, но тут за стенкой раздался первый скулёж. Теперь я и сам был готов взвыть от отчаяния.

– Это Кори, – буднично пояснил Вагнер, стоя у моей кровати. – Он плачет, потому что тоскует по своему имени.

– А я тоскую по тишине, – проворчал я. – Прошёл только день, но мне кажется, что я здесь целый месяц.

– Ты просто новенький. Слишком много впечатлений.

– Эти психи сегодня весь день ко мне приставали.

– Тут давно не было новичков, вот им и стало интересно.

Скулёж Кори стал громче.

– За что он здесь? – спросил я.

– Убил свою жену, думая, что она отбирает его имя, – пояснил Вагнер.

– А Эрик?

– Верит, что он бог. Ему так по радио в детстве сообщили. Эрик напал в школе на одноклассников. Сильно покалечил троих.

Я с трудом перевернулся на бок. Оказывается, в Миннесоте было не так уж и плохо.

– Что сделал Герман?

– Убил отца и напал на свою мать. Она осталась инвалидом.

– Боже правый. – Я устало прикрыл глаза. – И как ты всё это выдерживаешь?

– На самом деле здесь в основном спокойно, – ответил Вагнер. – Ты пришёл и навёл немного хаоса. Стало веселее. Особенно позабавил меня Эрик со своими таблетками для избранных.

Я вымученно улыбнулся:

– Вот видишь, как хорошо я тебя развлекаю. Зачем мне бежать?