Королева Лета, умри - Любовь Минеева

раз даже игральную карту – туз бубен. Ленька складывал все находки в ящик стола, а карту положил в свой кошелек, в прозрачный отдел, куда другие суют фотографии или бумажные иконки. Он решил, что теперь это его талисман. Ему нравилось думать, что эти фантики и билеты – подсказки, которые оставил ему отец. Расшифровав их, он получит какой-то важный ответ. Например о том, куда папаша делся и почему ни разу не вспомнил о сыне.

Впрочем, все эти детские игры пора бы оставить в прошлом. Понятно, что отец был алкоголиком и до семьи ему не было никакого дела, вот он и ушел. И сгинул, поди, уже где-нибудь в подвалах Арслана. А бумажки в книгах – это просто мусор, и бережно хранить его не стоит. И вообще, важнее всего сейчас – Майя и то, что они с ней задумали. Скоро наступит время, когда ему будет совершенно не до книг.

Он думал обо всем этом, подходя к берегу. Большая и разношерстная компания сидела вокруг костра на поваленных деревьях, брошенных на землю кофтах или просто на траве. Майе посчастливилось урвать местечко на краю старого бревна, почти у воды. Даже в сумерках, спустившихся на речную низину, он разглядел, как зарумянились щеки Майи, когда она заметила его. «Цыганочка моя!» – удовлетворенно подумал он, ощущая, как по нутру разливается приятное тепло. Она любит его, Ленька знал наверняка. Это обожание сквозило в каждом ее жесте. Хорошо, что он тогда выбрал ее, синицу в руках, так сказать. А тот журавль, как надеялся Ленька, еще попадется в чьи-нибудь коварные силки. Еще наплачется.

– Привет! – Черные глаза Майи на загорелом лице сияли как звезды. Она поднялась с поваленного дерева и потянулась к Леньке. Он обнял ее, вдохнув терпкий и сладкий запах ванили – ароматизированный спрей для волос, который он подарил на Восьмое марта. Заказал по какому-то каталогу у Сашки Бондаревой, которая банчила этой косметикой. Запах ему не нравился.

– Как дела? – спросил он, разглядывая публику – одноклассницы Майи, но никак не подруги. Парочка парней из его бывшего класса. Удивительно, что Майя сидит среди них. Он знал, что Нелька Лукманова обижает ее, остальные и вовсе не обращают внимания. – Что ты здесь забыла? – добавил он тише.

Она улыбнулась и пожала плечами:

– Дома трындец. Дядя пьяный в дым, мы с Камилой быстренько свалили. Она там, со старшаками. С ними еще скучнее. А тут хоть Нелькины страшилки можно послушать.

Да уж, Лукманова тот еще местный фольклорист. Эти истории он знал с детства, но у Нельки была особенность – всякий раз добавлять новых деталей, так и казалось, что слышишь эти сказки впервые.

Ленька присел рядом, незаметно разглядывая публику. Япрынцевой не было, Бероева тоже, зато была Сашка Бондарева, уже хорошо поддатая. Она радостно замахала ему рукой и поделилась банкой пива.

Нелька между тем начала вещать:

– Ее называют Плачущей Эльзой…

– Эльзой? Как Эльза из «Холодного сердца», что ли? – хихикнула Дарина.

– Сама ты… из «Холодного сердца». Наша Эльза пострашнее будет. Это было давно, лет сто назад. Может, восемьдесят… Короче, не суть. Эльза жила здесь, и говорят…

– Где это – «здесь», на берегу реки, что ли?

– В Юмаково, дурища! Еще раз перебьете, не буду рассказывать! – Нелька возмущенно замолчала и отвернулась, мол, вот так вот – не буду, и все!

Девчонки примирительно заныли: ну дава-а-а-ай! Хотя эту байку о Плачущей Эльзе все слышали сто пятьсот раз.

– …две дочери, прекрасные, как весна! И с богатым приданым к тому же. Все деревенские парни к ним сватались, но Эльза – она была уже вдовой – не подпускала к своим дочкам разную деревенскую шелупонь. Она хотела, чтобы ее умницы-красавицы вышли замуж за каких-нибудь дворян, ну или на крайний случай – купцов из города…

Ленька хмыкнул. Восемьдесят или даже сто лет назад Эльза вряд ли могла мечтать о зяте-дворянине. О командире Красной армии вот могла! Или об ударнике-рабочем. Или о председателе колхоза. Нелька и история – явно несопоставимые вещи. Он бросил взгляд на Майю, надеясь, что она тоже посмеивается над этим провалом. Но та слушала как зачарованная.

– …без роду, без племени да еще и зэк! Убил по пьяни своего дружка и загремел в тюрягу. Но сколько бы Эльза его ни спроваживала, он все равно ошивался возле младшей дочки – люблю, мол, хоть ты лопни, хоть ты тресни! Сказал – моя будет, и все тут!

Вечер, однако, славный, с реки веяло прохладой, и Леньку, набегавшегося днем по жаре (пришлось полоть огород, собирать чертову клубнику, таскать воду в баню – все как всегда), как будто разморило. Не хотелось ни шевелиться, ни разговаривать. Нелькина сказка – и та убаюкивала.

– …и тогда он схватил нож – огроменный тесак, таким мясники на базаре туши рубят! – и ударил им несчастную Эльзу! О, но она умерла не сразу. Ей удалось вырваться – она выбежала из дома и хотела спрятаться во дворе, в сарае, но из ран сочилась кровь, и он нашел ее по кровавому следу. Тогда она бросилась к соседям, стала кричать и просить о помощи, но ворота были крепко заперты – и у других соседей, и у следующих. Никто не вышел на ее крик. Никто не отворил засов. Они все испугались этого зверя, убийцы с огромным тесаком. Эльза бежала куда глаза глядят, и только луна жалела ее и показывала дорогу. Он настиг ее здесь, у реки. Прямо у моста. И резал, резал, в ярости молотя ножом как отбойным молотком. Умирая, Эльза прокляла его. И всю деревню, жители которой не пришли ей на помощь. И – сильнее всего – свою дочь, которая предала родную мать и согласилась на это страшное дело. А он выбросил тело Эльзы в реку. И с тех пор она здесь живет – прямо у моста, вон в той заводи. И иногда – раз в семь – десять лет – она выходит из воды, бредет по берегу и плачет от горя и боли. И если увидишь ее – это знак, что в деревню придет беда. Большая беда.

Девчонки потрясенно молчали. Хоть они и знали эту страшилку наизусть, все равно каждый раз судьба бедной Эльзы задевала их до глубины души.

– Интересно, а что случилось с другой дочерью?

Но не успела Нелька открыть рот, как последовал другой вопрос:

– А мне интересно, появлялась ли Эльза, когда случился Девичий Пожар? Или это было раньше?

– Нет, это было позже! – уверенно