Псих. Ты мой диагноз - Лисавета Челищева

— Думаешь, нет? Знаешь, до тебя я не верил в бога. Совсем.

— А теперь веришь?

— Ты показала мне его.

— И когда это случилось? Так, чтобы знать…

— Это случается каждый день, когда я просыпаюсь рядом с тобой.

Я подавила улыбку.

Два года. Целых два года прошло с той ночи на крыше, с того дождливого октября, когда моя жизнь раскололась на «до» и «после» — и почему-то «после» оказалось лучше.

Мы переехали в Петербург через месяц после той ночи. Не сразу — сначала были бесконечные разговоры, дни, когда я просыпалась от своих криков, сеансы у психолога, который специализировался на посттравматическом синдроме. Клим ходил со мной. Сидел в коридоре, пил кофе из автомата и ждал. А потом наступала его очередь у психолога. Клим ненавидел это. Согласился лишь на третий раз. Иногда он выходил из кабинета красным, злым, неразговорчивым. Иногда — спокойным, почти умиротворённым. Однажды он вышел и сказал: «Давай уедем отсюда. В Питер».

Я согласилась. Даже не раздумывала.

Глава 137

Москва осталась позади — с её шумом, пробками, воспоминаниями. Мама сначала причитала, потом смирилась, потом приехала к нам в гости и сказала: «Нормальный мужик. Немного страшноват, но нормальный». Я не стала уточнять, что она имеет в виду — внешность или характер. Наверное, и то, и другое. Меня это никак не задело. Никому и не надо было видеть его красоту, кроме меня. Лишь я знала его настоящий характер. Лишь я могла на ощупь распознать каждую черточку его лица. Лишь я знала кто был под шрамами.

Клим устроился программистом в небольшую IT-компанию. У него был диплом магистра, который он получил ещё до аварии, и опыт фриланса. Денег хватало. Я преподавала фитнес в частном клубе недалеко от дома — небольшом, уютном, с постоянными клиентами.

Мы сняли квартиру на Петроградской стороне, в старом доме с высокими потолками и видавшим виды лифтом. Рядом был парк — маленький, ухоженный, с прудом и утками. По утрам мы бегали там вместе. Иногда он обгонял меня, иногда я его. Никто не прятался за деревьями. Никто не следил из темноты. И если когда-то это вселяло в меня ужас, сейчас это казалось сном из другой жизни. Было ли это со мной, я уже не знала.

Через полгода мы завели собаку. Ротвейлера. Клим назвал его Лексом — в честь какого-то персонажа из старой игры, в которую он играл в детстве. Пёс вырос огромным, ленивым и невероятно преданным. Он спал у двери, когда Клим уходил на работу, и лизал мне руки, когда я плакала — а я плакала часто, потому что гормоны в последнее время делали своё дело.

Да, гормоны. Я была беременна. Четыре месяца. Мы не планировали, но как-то само собой получилось. Клим, узнав это тогда, впал в ступор, а потом опустился на колени и прижался лбом к моему животу, не отрываясь так несколько минут. Я тогда смеялась, а он, кажется, молчал. Не знаю, улыбался ли он. Он отвернулся и долго сидел с закрытыми глазами.

Недавно мы купили дом. Небольшой, в области, в часе езды от города. Старая усадьба, с печкой, с большим участком, с березовой рощей за забором. Деньги достались Климу в наследство от мамы — она умерла год назад. Остановилось сердце во сне. Клим тогда замкнулся в себе на две недели, почти не разговаривал, почти не ел. Я боялась, что он снова уйдёт в ту темноту, из которой мы с таким трудом его вытащили.

Но он выкарабкался. Сказал: «Она бы не хотела, чтобы я долго скорбел по ней».

Мы приезжали в этот дом почти каждые выходные. Клим чинил крышу, косил траву, возился с печкой. Я гуляла с Лексом по роще, собирала грибы — больше для вида, чем для дела.

Глава 138

Я вышла на крыльцо. Лекс уже сидел у двери, нетерпеливо постукивая хвостом по доскам.

— Пошли, — сказала я, и он рванул вперёд, таща меня за поводок.

День был солнечным, по-осеннему ярким. Листья на берёзах уже пожелтели, но ещё не облетели, и воздух пах последним теплом, сухой травой и грибами. Я шла по тропинке, вдоль забора, потом свернула в рощу. Лекс носился между деревьями, обнюхивал пни, лаял на птиц.

Я редко думала о Тимуре. Почти никогда. Но иногда, в такие дни, когда осеннее солнце запутывалось в ветках и воздух становился прохладным, память сама находила дорогу.

Он вышел из комы через две недели после той аварии. Врачи говорили о чуде — позвоночник остался цел, коляска ему не понадобилась. Вот была бы ирония: тот, кто всегда был ловчее, быстрее, сильнее, мог бы остаться обездвиженным на всю жизнь. Но нет. Тимур отделался переломами, ушибами и парой месяцев реабилитации. А через месяц после выписки его отправили в СИЗО. Я привлекла его к ответственности, отдав все материалы в полицию. И никакие связи ему уже не помогли.

Все эти два года он был там. Мы ни разу больше не виделись. Для него нас с Климом больше не существовало — мы исчезли из его жизни внезапно.

Я не знала, что чувствую к Тимуру. Ненависть? Жалость? Благодарность за то, что он в итоге свёл нас с Климом? Всё перемешалось в какой-то странный коктейль, который я не хотела пробовать на вкус. Слишком горький. Слишком терпкий. Легче было просто не думать о нём. Вычеркнуть. Забыть, как забывают дурной сон, который снился когда-то давно.

Лекс принёс палку — мокрую, облепленную прошлогодними листьями. Я кинула. Он принёс снова, довольный, с высунутым языком. Я кинула ещё раз. Пёс носился по роще, а я стояла на тропинке и вдруг поняла, что всё это время думала не о Тимуре. Я думала о том, почему тогда, в той квартире, в ту ночь — я выбрала Клима. Почему не сбежала. Почему осталась. Почему сейчас ношу под сердцем его ребёнка.

И ответ пришёл сам собой — не как озарение, а как давно известная истина, которую я просто боялась произнести вслух.

Клим был единственным человеком в мире, который готов был следить за мной двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Не потому, что ему было приказано. Не потому, что он хотел меня контролировать. А потому, что я стала его навязчивой идеей — его одержимостью, его смыслом жизни, его причиной дышать. Он знал