Псих. Ты мой диагноз - Лисавета Челищева

— Мужчины должны быть сильными, — говорил он, пока Тимур отжимался на гравии, сдирая ладони в кровь. — Мужчины должны терпеть боль. Мужчины не плачут.

Клим стоял в стороне, сжимая в руках книжку, и смотрел, как брат пыхтит, краснеет, но не сдается. Отец не заставлял Клима тренироваться — он давно махнул на него рукой.

Тимур быстро понял: чтобы получать похвалу, нужно быть лучшим. Лучше всех в школе, лучше всех в спорте, лучше всех в глазах отца.

Он подставлял Климу подножки на переменах, прятал его рюкзак, рвал рисунки, которые тот с таким старанием рисовал вечерами. А когда Клим жаловался матери, Тимур смотрел на него с притворным удивлением:

— Я? Я ничего не делал. Он сам все теряет. Он неуклюжий.

И мама верила. Она всегда верила Тимуру — потому что он умел говорить убедительно, смотреть в глаза, улыбаться обезоруживающей улыбкой. Клим ненавидел его за это. И завидовал. Потому что сам он так не умел. Он был неловким, молчаливым, неуверенным. Он не умел врать красиво.

В десять лет случилась та история с краской.

В двенадцать лет отец впервые взял Тимура на охоту. Клима, конечно, не взяли.

Клим смотрел, как брат садится в отцовскую машину, как хлопает дверца, как они уезжают в лес, оставляя его на крыльце с матерью. Она обняла его за плечи, прижала к себе.

— Ничего, сынок. В следующий раз.

Он знал, что следующего раза не будет. Отец никогда не брал его с собой.

Тимур вернулся вечером возбужденный, с рассказами о том, как они выслеживали кабана, как отец учил его обращаться с ружьем, как он сам почти выстрелил. Клим слушал, сжимая кулаки под столом, и молчал.

— Клим, чего такой кислый? — спросил отец, когда Тимур закончил. — Завидуешь, что ли?

Мальчик покачал головой.

— Не завидуй, — хмыкнул Алексей, наливая себе водки. — Нечего завидовать. Радуйся за брата. Он — молодец. А ты... тебе еще дорасти до него нужно.

Клим доел суп, поблагодарил маму и ушел в свою комнату. Закрыл дверь, сел на кровать, уткнулся лицом в подушку. Плакать он давно разучился. Но внутри все горело.

В семнадцать Тимур сломал Климу руку.

Это случилось на дне рождения отца. Алексей был пьян — не в меру, как часто бывало в последние годы. Он орал на жену за то, что суп пересолен, на Клима — за то, что тот смотрит не туда, на Тимура — просто так, для порядка. Потом достал старый армейский пистолет, начал размахивать им, кричать, что он здесь главный, что он всех поставит на место.

Ирина плакала. Клим попытался увести ее в другую комнату. Тимур стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал.

— Уводи, уводи, — бормотал отец, наставляя пистолет на Клима. — Тряпка. Баба. Не мужик!

Клим не обернулся. Он взял маму за плечо, повел к выходу. И в этот момент Тимур шагнул вперед, задел его плечом — специально, Клим это почувствовал. Он пошатнулся, упал, выставил руку вперед.

Боль пронзила предплечье.

Отец опустил пистолет, посмотрел на сына, лежащего на полу.

— Сам виноват. Не умеешь на ногах стоять — не ходи.

Глава 130

После школы Тимур пошел по стопам отца. Поступил в военное училище, но бросил через полгода — не понравилась дисциплина. Отец устроил его в частную охранную фирму, где он быстро освоился. Там не спрашивали дипломы, не требовали идеальной характеристики. Там нужны были крепкие парни, умеющие держать язык за зубами и выполнять приказы. Тимур подходил идеально.

Он быстро пошел вверх.

— Вот мой сын, — говорил Алексей, похлопывая Тимура по плечу при знакомых. — Настоящий мужчина. Далеко пойдёт.

* * *

ЛАНА

* * *

СЕЙЧАС

Ноги сами несли меня — мимо чужих дверей, мимо запахов чужой жизни — жареной картошки, сигаретного дыма, старой мебели. Лестница была темной, тусклая лампочка мигала на втором этаже, создавая впечатление, что я двигаюсь в замедленной съемке.

Я остановилась у двери на крышу. Ладони легли на холодный металл. Я перевела дыхание.

А что, если поздно? Что, если он уже…

Я задержала дыхание и толкнула дверь.

Сумеречный свет ударил в глаза — серый, размытый, без солнца. Крыша была мокрой, мелкий гравий прилипал к подошвам моих кроссовок. Ветер трепал волосы, бросал в лицо капли дождя.

Мои глаза сразу нашли то, зачем я пришла.

Клим лежал в той же позе. На спине, раскинув руки. Глаза закрыты, лицо бледное, почти сливающееся с серым небом. Лужа крови под затылком стала темнее, но не увеличилась — кровь остановилась.

Я подошла осторожно, боясь, что он откроет глаза и схватит меня за ногу. Но он не двигался.

Я опустилась на корточки рядом. Взяла в руки его маску. Неуверенно провела пальцами по пластику, по прорезям для глаз.

Сколько ночей она была моим кошмаром? Сколько раз я видела ее во сне, просыпалась в холодном поту, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди?

А теперь она просто лежала в моих руках. Пустая. Безликая. Просто кусок пластика.

Я положила маску рядом с ним. Потом коснулась его лица.

Кожа была холодной, шершавой от щетины. Я провела пальцами по скуле — там, где тянулся длинный старый шрам. Потом по брови — рассеченной, сросшейся неровно. По носу — с горбинкой.

Он не реагировал.

Я нащупала пальцами его шею, прижалась к сонной артерии.

Толчок. Слабый, неровный, но был.

Живой.

Я облегченно выдохнула. И удивилась своей же реакции.

ЧЕТЫРЕ ЧАСА СПУСТЯ

Весь день шел дождь. Мелкий, противный — тот самый октябрьский дождь, который пробирает до костей и не собирается заканчиваться. Я сидела на кухне, смотрела на залитое водой окно и не могла заставить себя пошевелиться. Мысли в голове ворочались медленно, приковывая меня к месту.

Чайник закипел в третий раз. Я заварила себе чай — черный, с бергамотом, мамин любимый. Поставила на плиту сковороду, разбила яйца, порезала помидоры. Готовила на автомате, не чувствуя запаха, не видя цвета.

Телефон зазвонил, когда я переворачивала яичницу.

Я вздрогнула — страх, от которого никак теперь не избавиться. Но я взяла себя в руки. Выключила плиту, вытерла руки о полотенце, взяла трубку.

— Да?

— Здравствуйте. Это больница скорой помощи имени Пирогова. Просим прощения за беспокойство в такое время. Вам удобно говорить?

— Да. А что? Что-то случилось?

— Мы должны сообщить вам о дорожно-транспортном происшествии. Ваш номер был указан вторым в экстренных контактах у одного пострадавшего.

Я замерла, вжимая трубку в ухо.

— Как зовут… — я сглотнула, хватаясь