Псих. Ты мой диагноз - Лисавета Челищева

— Тимур Касинец. Он попал в аварию. Не справился с управлением на дороге, машина вылетела в кювет.

Я опустилась на край подоконника, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— …Что с ним сейчас?

Пауза на том конце. Слишком длинная. Почему?

— Состояние тяжелое. Он в коме. Врачи делают все возможное, но прогнозы пока осторожные.

Я сжала телефон в руке.

— …Вы сказали, что я вторая. А кто был первый в списке экстренных контактов?

— Секундочку. Подождите, пожалуйста… — очередная пауза. — Абонент под именем «Брат». Мы звонили ему несколько раз, но он не отвечает.

Я закрыла глаза.

— Я передам ему. Спасибо.

Я сбросила звонок, убрала телефон в карман. Посмотрела на сковороду с остывающей яичницей, на чашку чая.

Тимур в коме. Тимур, который улыбался своей красивой улыбкой, который держал меня за руку, который говорил, что защитит. Тимур, который играл со мной с самого начала.

Я не знала, что чувствовать. Боль? Облегчение? Пустоту?

Глава 131

Я доела яичницу. Запила холодным чаем. Помыла посуду, вытерла стол, сложила полотенце.

Потом прошла в спальню.

Клим лежал на моей кровати. Я перетащила его туда, когда поняла, что на крыше он замерзнет до смерти. Это было тяжело — он весил намного больше меня, и я тащила его, обхватив за плечи, волоком по лестнице, молясь, чтобы никто не вышел из квартир. Никто не вышел.

Я сняла с него мокрую одежду — куртку, толстовку, джинсы. Оставила только боксеры. Пока раздевала, старалась не смотреть на тело. Но это было невозможно.

У него было красивое тело. Широкие плечи, узкие бедра, рельефные мышцы — не те, накачанные в спортзале до неестественности, а настоящие, рабочие, которые прятались под толстовкой все эти месяцы. Я провела пальцами по его груди, по животу, по жесткой дорожке волос, уходящей за резинку боксеров. И тут же отдёрнула руку, словно обожглась.

Господи. Это крайне ненормально.

Я перебинтовала ему голову — благо, потеря крови была небольшой, просто ушиб и легкое рассечение затылка. Обработала рану перекисью, заклеила пластырем.

Потом села в кресло напротив кровати. Скрестила ноги. И стала смотреть.

За окном барабанил дождь. В комнате горела только настольная лампа — желтый, теплый свет падал на его лицо, выхватывая из темноты шрамы, контур острых скул, волевого подбородка.

Я рассматривала его долго. Изучала каждую черту, застревая на своих воспоминаниях.

Он был… симпатичным. Даже с этими старыми шрамами. В нем была какая-то грубая, мужская красота — не лощеная, как у Тимура, а другая. Естественная.

Я поймала себя на мысли, что смогу смотреть на него ещё так часами и не испытывать при этом неловкости или тревоги. Это было… умиротворяюще.

И тут он шевельнулся.

Сначала пальцы — дернулись, сжались в кулак. Потом нос — сморщился, будто от резкого запаха. Губы шевельнулись, но звука не вырвалось.

Я тихо взяла маску. Она висела на ручке кресла — пустая и жуткая. Не отрывая взгляда от его закрытых глаз, я надела маску на свое лицо.

Пластик был холодным, гладким, идеально прильнул к коже. Я смотрела теперь через узкие прорези, и мир казался другим — темным и искаженным. Враждебным. Мне было непривычно. Страшно. Но какая-то тёмная сила управляла мной в этот момент. Возможно, так я пыталась понять, каково это — оказаться по ту сторону маски.

А ещё… Это была моя маленькая месть.

Клим застонал. Приоткрыл глаза — сначала один, потом второй. Моргнул, привыкая к свету. Глубоко вздохнул — и резко приподнялся на локтях, поняв, что не знает, где находится.

Замер, нахмурившись.

Медленно, очень медленно, повернул голову к креслу, где сидела я в его маске.

Его глаза тут же расширились. Брови взлетели вверх. Он смотрел на маску — свою маску, — которая теперь была на мне. И не мог вымолвить ни слова.

Я ликовала. Ухмылка расползлась по лицу. Хорошо, что он не видел этого.

— Доброе утро, соня. — Мой голос вышел скрежещущим — динамик был встроен в маску.

Клим тяжело моргнул. Потом подался вперед — и замер, схватившись за голову. Видимо, боль прострелила его затылок. Он зашипел, дернулся и рухнул с кровати. Упал на пол, на колени. Попытался встать — и только тогда заметил, что на нем только боксеры.

Он посмотрел на себя, потом медленно поднял глаза на меня. Взгляд — удивленный, растерянный.

— Я раздела тебя, пока ты был в отключке, — объяснила я через динамик. Звучало жутко. Мне понравилось. — Не волнуйся, я была аккуратна.

Он скривился — то ли от боли, то ли от непонимания, что вызвало раздражение. Попытался встать снова, опираясь на край кровати. Ноги подкосились. Он упал снова. Ударил кулаком по полу, зашипев от злости на свою беспомощность.

— Твою мать, — прохрипел он. — Не могу…

Я видела, как он злится. Как сжимаются его желваки, как напрягаются мышцы на широкой спине. И тут я поняла — это же напоминает ему те времена. Когда он не мог ходить. Когда был прикован к коляске и смотрел на мир снизу вверх.

Я стянула с себя маску.

Клим поднялся. Медленно, цепляясь за кровать, за стену, за тумбочку. Встал на ноги, покачиваясь. Отвернулся от меня — не хотел, чтобы я видела его выражение лица.

Сделал шаг к столу. Второй. Оступился.

Я подскочила.

В два шага я оказалась рядом. Обняла его сзади — обвила руками его пресс. Это не должно было выглядеть так, как выглядело. Я просто не хотела, чтобы он в очередной раз рухнул на пол.

Глава 132

Мы замерли. Никто не решался ничего изменить.

Я почему-то нахмурилась. И только когда медленно скользнула ладонями выше, к его груди, поняла: вот оно. Почему.

Разум жил отдельно от движений тела. Или знатно отставал. Потому что то, чего хотело моё тело сейчас, находилось за гранью здравого рассудка.

Я придвинулась к нему вплотную. Прижалась щекой к его спине. Он был горячим, а его мышцы так приятно чувствовались при каждом вдохе.

Клим не двигался.

Дыхание сбилось, я чувствовала, как бьется его сердце под моей ладонью — часто, сильно.

Он медленно обернулся.

Я всё ещё была в маске? Нет. Я сняла её, когда вскочила с кресла. Его взгляд скользнул по моему лицу из-под ресниц — мне показалось, в нём было больше настороженности, чем любопытства.

— Зачем ты меня спасла?

Голос у него был низкий, чуть хриплый. И мне он нравился. Нравилось, что он злится, что не понимает