Псих. Ты мой диагноз - Лисавета Челищева

журнале, и старик в чёрной рясе, который сидел на скамейке у окна после обхода палат. Клим хотел проехать мимо — не до разговоров, — но старик поднял голову, и их взгляды встретились.

Глаза у него были светлые, почти белые, окруженные сеткой морщин. Он улыбнулся — без напряжения, без жалости, просто так.

Клим зачем-то остановился.

— Здравствуй, сын мой, — сказал старик. Голос тихий, с хрипотцой, но спокойный, как вода в заводской глади. Приятный голос, отметил про себя Клим.

— Здравствуйте.

— Присядешь? — старик кивнул на место рядом с собой.

Клим покачал головой.

— Я в коляске.

— И я когда-то в коляске был. Два года. Потом встал.

Клим поднял бровь. Старик усмехнулся, поправил рясу.

— Не веришь? Молодой был, глупый. С крыши упал. Позвоночник, ноги — всё как у тебя. Врачи сказали — никогда ходить больше не стану. А я встал. Не сразу. Через два года. И до сих пор хожу. Правда, палочку теперь вожу с собой — годы не те уже. Такие дела.

Он показал на трость, прислоненную к стене.

— Мне Господь помог. И ты встанешь.

— Я не верю в Бога, — сказал Клим.

— А он в тебя верит.

Клим хотел усмехнуться, сказать что-то колкое, но не смог. Вместо этого он подъехал ближе, остановился напротив.

— Можно исповедаться? — неожиданно спросил он. И сам удивился своим словам.

Старик кивнул.

— Можно, сын мой.

Клим рассказывал долго. Про аварию, про Катю, про то, как хотел умереть. Про мать, которая приезжает к нему каждый день и плачет в коридоре. Про брата, который посадил за руль его девушку, а теперь приносит фрукты и просит прощения за это. Старик слушал, не перебивая. Только кивал иногда и гладил свою белую бороду.

А потом Клим замолчал. Он дошел до новой главы своей истории. Самой светлой.

— И ещё, — произнес он. — Есть одна девушка.

Старик поднял брови.

— Мы с братом… уже три месяца ездим на её соревнования. Она волейболистка. Играет в пляжный волейбол. Мы смотрим издалека, чтобы она не видела. Я… я не могу оторвать от неё взгляд.

Он замолчал. Стало стыдно. Стыдно признаваться старому священнику, что он, взрослый мужчина, тайком следит за девушкой, как подросток.

— Она не знает, — добавил он быстро. — Она даже не подозревает об этом.

Старик долго молчал. Потом сказал:

— Меньше думай, сын мой. Мысли — от лукавого. Погрузись в ощущения. В сердце нашем Бог живёт. Слушай внутренний голос — тогда оживет и твоё сердце. Подскажет, что делать.

— Моё сердце давно не живое, — отозвался Клим. — Просто мотор искалеченного тела. Я уже никогда не смогу лично подойти к той девушке, а следить за ней… Это уже где-то на уровне помешательства. Так нельзя продолжать.

Старик положил руку ему на колено. Ладонь была теплой, сухой. Он улыбнулся — той улыбкой, которая не требует ответа.

— Рано ты себя со счетов сбрасываешь. Будешь ещё ходить. Бог поможет.

Клим разозлился. Взял и разозлился — на старика, на его спокойствие, на его уверенность в том, чего точно не случится. Что он понимает? Что он знает о боли, которая разрывает его ноги по ночам? О том, как стыдно просить медсестру помочь сходить в туалет? О том, как хочется выть в подушку, когда никто не видит?

Он развернул коляску и уехал, не попрощавшись.

А старик смотрел ему вслед. И улыбался.

Глава 123

Через месяц Тимур уехал в командировку.

— Сербия, — сказал он, стоя на пороге палаты. — Бессрочно. Важные дела, сам понимаешь.

Клим не понимал. Ему было всё равно. Плевать на грязные дела брата.

— Я буду звонить, — пообещал Тимур.

— Не надо.

— А я буду.

— А я не буду брать трубку.

— Тогда я буду звонить маме и жаловаться на тебя.

— Не надо. Ей и так плохо.

— Тогда бери мои звонки.

— Пошел ты.

Тимур ушёл. И Клим остался один.

Без брата он потерял единственную возможность видеть её. Тимур возил его на все соревнования — на своей машине, потому что Клим не мог водить в таком состоянии. Тимур помогал занять место, поправлял коляску, надевал ему на голову маску болельщика. Без него Клим не мог даже выехать из больницы.

Сначала он отчаялся. Лежал в кровати, смотрел в потолок, считал трещины на штукатурке. Думал — может, это и хорошо. Теперь он может уйти спокойно. Зная, что её никто не трогает. Никто не пугает. Никто не смотрит из темноты.

Он перестал есть. Медсёстры уговаривали, мать опять плакала, врач опять грозился кормить через трубку. Клим не реагировал. Он ждал. Ждал, когда сердце остановится само.

Но на восьмую ночь ему приснилась она.

Лана стояла на песчаной площадке, в шортах и белой футболке, с волейбольным мячом в руках. Кепка сбилась набок, волосы выбивались из-под неё.

— Вставай, — попросила она, протягивая руку. — Ну же, вставай!

И во сне он встал. Ноги слушались, руки не дрожали. Он подошёл к ней, взял её за руку. Она улыбнулась. И он улыбнулся в ответ.

А когда проснулся — не смог. Упал с кровати, больно ударился плечом, застонал. Попытался подняться — ноги не слушались. Он пролежал на полу всю ночь. Телефон остался на тумбочке, до него нельзя было дотянуться.

Клим решил, что умрет здесь. Но вместо смерти к рассвету пришла злость. Злость на себя, на свои ноги, на своё бессилие. Он уперся руками в пол, подтянулся, повис на кровати. Потом ещё раз. Ещё.

Он упал. Встал. Упал. Встал.

Через неделю он мог сидеть. Через две — стоять, держась за спинку кровати. Через месяц — сделать первый шаг.

Он плакал. Плакал от боли, от отчаяния, от того, что каждый шаг давался так, будто он переступал через себя. Но он шёл. Цеплялся за стены, за косяки, за стулья. Падал, разбивал колени, вставал и шел снова.

И думал о ней. Только о ней.

О том, как она подаёт мяч. Как улыбается подругам. Как поправляет волосы, сбившиеся на ветру. Эти мысли держали его на плаву. Эти мысли заставляли его подниматься, когда сил уже не было.

Через три месяца он впервые сам прошел от спальни до кухни. И ни разу не упал.

А ещё через несколько месяцев ноги были почти как раньше.

Глава 124

Он пришёл на игру сам. Без Тимура, без коляски. Шел и боялся, что упадет — посреди улицы, на глазах у прохожих. Но не упал. Дошёл.

Песчаная площадка была пуста.

Он обошёл её