Псих. Ты мой диагноз - Лисавета Челищева

— А машина у тебя есть? — спросила Катя, когда Тимур начал рассказывать про участие в гонках в Гонконге.

— Машина? О, это отдельная песня! — Тимур достал телефон, открыл фотографию. — Последняя модель, M5 Competition. Шестьсот двадцать пять лошадей под капотом. Разгон до сотни за три секунды.

— Красивая, — Катя наклонилась к экрану, прищурившись.

— Прокатишься? — Тимур убрал телефон и хитро ухмыльнулся. — Машина на парковке.

— Прямо сейчас?

— А почему нет? Ночь, пробок нет, посты в такое время уже здесь не дежурят. Разгоняешься по Кутузовскому — ветер в лицо. Только ты и скорость. Чистый наркотик.

Клим положил руку на колено Кати.

— Не надо, — тихо сказал он. — У тебя ещё нет прав.

— Ну и что? — Тимур усмехнулся. — Тогда я за рулём. Или ты боишься больших скоростей?

— Не боюсь. Я просто говорю, что мы никуда не поедем. Уже поздно.

— Клим прав, — Катя сжала его ладонь. — Давай лучше в следующий раз?

— Как скажете. — Тимур поднял руки. — Тогда я вас домой отвезу. Клянусь, что трезв. А вот вы, не очень. Прокачу вас как раз.

— Прокати, — вздохнул Клим. — Но сразу до дома. Никаких гонок.

— Договорились.

Глава 115

На парковке Тимур подошёл к своей новой BMW — чёрной, с тонированными стёклами и бежевым кожаным салоном.

— Садись на переднее, — бросил он Кате. — Там обзор лучше.

Клим хотел возразить, но Катя уже открыла дверь. Он вздохнул и сел на заднее сиденье.

Тимур завёл двигатель, но не тронулся с места. Достал телефон, что-то проверил, убрал.

— Сейчас поедем, — сообщил он. — Жду смс от одного клиента.

Клим тоже достал телефон — друг писал про перевод, который задержался. Он начал печатать ответ, не глядя по сторонам.

Щелчок.

Клим поднял голову. Пассажирская дверь была открыта. Катя перепрыгивала на водительское сиденье. Тимур уже сидел на соседнем — пассажирском, пристёгивался.

— Что происходит? — Клим запаниковал. — Вы что, с ума сошли?

Он схватился за ручку двери, собираясь вылезти, но та не открывалась — детская блокировка.

— Не дёргайся так, — Тимур обернулся и подмигнул брату. — Мы просто покатаемся. Ничего криминального.

— Катя, вылезай! — Клим дёрнул ручку ещё раз.

Она не ответила. Её глаза горели азартом.

— Гони, — шепнул ей Тимур, оскалившись.

Она нажала на газ.

Шоссе было пустым. Фонари пролетали мимо, сливаясь в одну светящуюся полосу. Стрелка спидометра перевалила за сотню, потом за сто двадцать, потом за сто пятьдесят.

— Умница! — крикнул Тимур. — Только не отрывай глаз от дороги.

— Это всё, я сбрасываю скорость!

— Эй-эй! Подожди! Дорога ровная. Ты можешь прибавить ещё немного. Давай!

— Я… я не могу, — Катя вцепилась в руль. — Слишком быстро!

— Можешь. Ты же хотела. Помнишь, в школе говорила, что мечтаешь погонять?

— Это было в школе…

— А теперь ты взрослая. Жми!

Стрелка дрогнула и поползла к ста восьмидесяти.

Клим сидел на заднем сиденье и смотрел на затылок брата. Он больше не ругался с ними — понял, что бесполезно. А сейчас ещё и опасно. Он только сжимал пальцы так, что те затекали. И ждал. Ждал, когда это закончится.

— Сейчас поворот! — крикнул Тимур.

Катя резко крутанула руль, испугавшись. Машину занесло.

— Выравнивай! — Тимур схватился за ручник.

Машина ушла в занос, потом в другой, потом что-то хрустнуло — металлически, оглушительно, — и мир перевернулся.

Удар был такой силы, что Клим перестал чувствовать тело. Он видел только мелькание света и тени, слышал звон разбитого стекла, скрежет металла. А потом — тишина.

Он лежал на асфальте. Не чувствовал ног. Не чувствовал лица. Только холод, расползающийся откуда-то из груди.

Где-то рядом кто-то кричал. Кажется, Тимур.

Потом приехала скорая. Врачи что-то говорили, перекладывали его на носилки, вкалывали какие-то уколы. Клим не реагировал на них. Ему казалось, что он покидает тело. Вытекает из него, как из испорченной оболочки.

Он разлепил тяжелые веки и посмотрел на то, что осталось от машины. И на тело, лежащее на капоте со стороны водителя. Его сразу накрыли чёрным покрывалом.

Клим тогда не понял, что это было её тело. Ему казалось, это был какой-то сон — сон о ком-то другом.

Глава 116

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Реабилитационный центр находился в Подмосковье, в бывшем санатории для военных. Стены здесь были выкрашены в бледно-зелёный цвет — цвет загнивания, как решил про себя Клим.

Он лежал на кровати и смотрел в потолок.

Ноги не двигались. Врачи говорили что-то про сложные переломы, про восстановление, про шансы. Клим не слушал. Ему было всё равно — пойдёт он когда-нибудь или уже нет. Какой смысл, если идти больше некуда?

Лицо горело — под бинтами, под мазями, под ежедневными перевязками. Ему казалось, что оно медленно тлеет, что под слоями марли уже нет никакой человеческой кожи, а есть только что-то чужое, обугленное, неживое. Он не видел себя в зеркало, но отчетливо чувствовал: там, под бинтами, он перестал быть человеком.

Еду, которую приносили медсёстры, он не трогал. Сначала они уговаривали его, потом ругались, потом звонили лечащему врачу. Врач приходил, садился на край кровати, говорил что-то про необходимость питаться, про то, что организм должен восстанавливаться. Клим молчал, а когда врач уходил, отворачивался к стене и закрывал глаза.

Он хотел умереть. Не сразу — сначала хотел просто исчезнуть, раствориться в этом бледно-зелёном цвете стен, перестать чувствовать боль, которая жгла ноги даже тогда, когда они не двигались. Потом понял, что исчезнуть сразу не получится, и начал ждать. Ждать, когда сердце остановится само.

Мать приезжала каждый день. Садилась рядом, брала его за руку — неподвижную, закованную в лонгету — и молчала. Она долго смотрела на его ноги в ортезах с металлическими шарнирами, которые фиксировали неподвижность и медленно, по миллиметру, пытались вернуть утраченную подвижность. Потом переводила взгляд на руки — забинтованные от пальцев до локтей, скрывающие многочисленные порезы от осколков стекла и рваные раны, которые никак не хотели заживать. Потом — на лицо, скрытое слоями марли и сеткой, под которыми лишь угадывались очертания. И в конце всегда смотрела ему в глаза — и ей становилось чуть легче, потому что глаза сына остались прежними. Единственное, что не тронула та страшная ночь.

Потом она плакала в коридоре, чтобы он не слышал. Клим не слышал. Он просто знал.

Тимур появился только через месяц.

Клим узнал его по шагам — уверенным, тяжёлым, с лёгкой раскачкой. Он вошёл в палату, остановился у порога, не зная, куда себя деть.

— Привет, — сказал он.

Клим