Псих. Ты мой диагноз - Лисавета Челищева

Телефон лежал на столе. Чёрный экран.

Я взяла его. Разблокировала экран.

5:12 утра.

На телефоне высветилось одно уведомление.

Я поднесла экран ближе.

Сообщение было от него. Отправлено пятнадцать часов назад. Пятнадцать… Когда я была ещё в доме Тимура?

Но это оказалось не сообщение. Файл. Ни названия, ни содержимого — только короткая строчка: «Вложение. 2,3 МБ».

Что он мог прислать? Запись? Фотографию? Угрозу?

Я решила, что отложу это на потом. Положила телефон. Встала. Пошла в спальню.

Окно тут было распахнутым. Я закрыла его, задвинула шпингалет.

Я распахнула створки шкафа — так, что они ударились о стенки. Джинсы, свитер, носки, бельё. Всё летело на кровать комом, без разбора. Я даже не смотрела — руки жили своей, механической жизнью.

Я достала рюкзак. Старый, походный, ещё с тех походов, когда мир был простым и понятным. Засунула в него всё подряд: зарядку, паспорт, карту. Деньги из тумбочки — пачка купюр, двадцать тысяч, наверное, может, чуть больше. Я не стала пересчитывать.

Потом опустилась на колени перед кроватью. Там был сейф. Я ввела код. Механизм щёлкнул.

Пистолет лежал на своем месте. Папин Макаров.

Я взяла его в руку. Проверила магазин: полный, до последнего патрона.

Сунула оружие в рюкзак, предварительно замотав его в футболку.

Сейф я закрыла, задвинула обратно под кровать. Про себя отметила, что мысли в голове отсутствовали. Было… тихо.

Я выпрямилась и оглядела комнату. Компьютер с погасшим экраном. Мои растения на подоконнике, которые засохнут без меня. Книги, которые я так и не дочитала. Всё будто из прошлой жизни.

Я вышла в коридор. Надела кроссовки, шнурки затянула туго, накинула куртку, натянула шапку почти на глаза.

У двери остановилась.

Обернулась.

Квартира смотрела на меня пустыми комнатами. Тёмными проёмами. Тишиной, которая уже не казалась родной.

Я уже взялась за ручку, когда в зеркале прихожей мелькнуло что-то. Я шарахнулась, сердце упало в живот — на секунду показалось, что он стоит за спиной. Но это была лишь я. Мое отражение.

Я сжала зубы от злости на свою трусость. И вышла.

Лифт в доме не работал — как всегда. Я пошла пешком. Три этажа вниз, мимо чужих дверей, чужих жизней.

На первом этаже я толкнула дверь подъезда.

Туман уже рассеялся — или мне так казалось. Двор был пуст.

Моя машина стояла у подъезда.

Глава 111

Я ехала к маме. Она проводила эти выходные за городом на даче брата. Суббота — значит, рассада на подоконниках, дядя Саша с неизменным «ну, как жизнь?» и чай в кружке с незабудками. Я не хотела впутывать их в то, что происходило со мной. Не хотела, чтобы она увидела меня такой — уставшей, со взглядом, который уже ничего не выражал, кроме пустоты и страха. Но мне нужно было попрощаться с мамой. Объяснить, что я уезжаю на неопределенное время.

За городом я вынуждена была остановиться, потому что дорогу перекрыла бесконечная вереница машин: дачники потянулись на свои участки, и теперь ползли бампер в бампер, не оставляя ни малейшего шанса ни обогнать, ни развернуться. Я свернула на первый просёлок, съехав на обочину, и заглушила двигатель. В наступившей тишине вдруг стало слышно, как ветер шевелит сухую траву и где-то далеко у кого-то лает собака.

Вокруг расстилалось поле, унылое и серое под низким октябрьским небом. Берёзы стояли вдоль обочины, облетевшие наполовину, с мокрыми стволами и редкими жёлтыми листьями, которые ещё не успел сорвать ветер.

Я вышла из машины и принялась бесцельно бродить по полю, не зная, куда деть себя и своё тело, которое вдруг стало мне чужим и непослушным. Десять шагов в одну сторону, десять — в другую, потом снова и снова, как маятник, как зверь, которого выпустили из клетки, но он продолжает ходить по той же траектории, потому что свобода оказалась слишком большой и пугающей.

Я обогнула машину, прошла ещё один круг, потом ещё один, вдавливая подошвы в рыхлую землю, будто желая сделать ей больно. Ветер трепал мои волосы, бросал в лицо мелкие песчинки, но я почти ничего не замечала — только то, как внутри меня нарастает глухая, тянущая боль, похожая на ту, что бывает перед тем, как заплакать, но только слёзы никак не приходили.

Я кусала губы до тех пор, пока не почувствовала металлический привкус во рту, и тёрла переносицу тыльной стороной ладони, словно это могло помочь мне собраться с мыслями или хотя бы унять дрожь, которая мелко и противно колотила всё тело. Но ничего не помогало.

В кармане куртки лежал телефон, и мне казалось, что чем больше я думаю о том файле, тем горячее он становится. Сначала это было едва уловимое тепло, которое можно было списать на обычное нагревание корпуса от работы процессора, но чем настойчивее я прокручивала в голове вопрос, что именно записал на видео этот человек, тем сильнее нагревался пластик, будто между мной и телефоном возникала какая-то болезненная связь.

Клим знал? Он всё рассчитал заранее?

Я села обратно в машину, с трудом втиснувшись в водительское кресло, и достала телефон. Пальцы вспотели, кончики подрагивали — эта дрожь была не просто нервной, она шла откуда-то из глубины, из самого центра тела, и я никак не могла с ней справиться. Я засунула руки под мышки, замерла на несколько секунд, прикрыла глаза и попыталась выровнять дыхание. Потом медленно вытащила их и снова взялась за телефон.

Нажала на файл.

Полоска загрузки поползла по экрану — мучительно медленно, будто чтобы помучить меня ещё немного. Каждый процент загрузки отмерял секунды, и я смотрела на этот бесконечный бег полоски, не в силах отвести взгляд.

— Давай, — прошептала я, кусая губу. — …Ну давай же.

Файл наконец загрузился.

Оказалось, это видео.

Я нажала на треугольник «play», и экран на секунду потемнел, погрузившись в черноту, а потом засветился.

На видео Клим сидел в машине — в своей неизменной маске, с капюшоном, натянутым почти до самых глаз, и в чёрных перчатках, которые плотно облегали его пальцы. Салон тонул в полумраке, и только приборная панель светилась холодным синим светом, выхватывая из темноты его силуэт, но не позволяя разглядеть лица.

Он смотрел прямо в камеру, и сквозь узкие прорези маски я видела только темноту — ни блеска глаз, ни движения зрачков, ничего, что могло бы выдать