Псих. Ты мой диагноз - Лисавета Челищева

Я выжал педаль сильнее. Стало легче. Стрелка спидометра поползла к ста восьмидесяти.

Она с ним. Они сейчас где-то вместе. Что он ей обо мне наговорит???

Дорога резко пошла в поворот. Я не сбросил скорость. Не успел. Колеса завизжали, машину круто занесло. Я крутанул руль в другую сторону — перебор. Асфальт кончился, гравий зашуршал под колесами, потом мгновенная тишина.

Удар.

Стекло разлетелось брызгами. Тело рвануло вперёд, ремень безопасности впился в грудь, перекрывая дыхание. Голова ударилась обо что-то твёрдое — о руль, о стойку, о стекло. Звук был оглушительным, а потом опять наступила тишина.

И в этой тишине я услышал голоса. Детские голоса.

— Клим, дай мне нож! Ну дай, я тоже хочу! Пожалуйста!

— Отстань. Отец нас убьет, если узнает.

— Он не узнает. Ты же никому не скажешь, правда? Мы же братья.

Я видел себя — маленького, лет десяти. Стою на веранде дачи, смотрю, как Клим сидит под яблоней и строгает палку. В руках у него отцовская финка — блестит на солнце, опасная, запретная.

— Дай, я говорю!

— Нет.

Я толкнул его. Он упал, нож вылетел из его руки, упал в траву. Я схватил его, побежал к гаражу. Клим кричал что-то вслед, но я не слушал. А потом я красил ворота. Большие, корявые буквы. Я не понимал тогда, что пишу. Просто хотел сделать больно. Ему. Всем.

Вечером отец спросил: кто это сделал? Я сказал: Клим. У него в руках был нож, он целый день им тыкал. И я показал на его пальцы — в краске. Той самой, серой, с металлическим отливом. Которую я намазал на ручку ножа, пока он не видел, и отдал обратно ему.

Клим смотрел на меня. В его больших глазах было непонимание. А потом — боль. Он бросился на меня. Отец оттащил его, жестоко наказал.

Я стоял и смотрел. Мне нравилось мое маленькое возмездие.

Картинка резко сменилась.

Нам уже по пятнадцать. Мы в школьном коридоре. Клим стоит у окна, смотрит на стаю голубей во дворе. Я подхожу сзади, толкаю его в спину. Он не ожидает, летит вперёд, ударяется головой о подоконник. Кровь. Крики. Учителя бегут.

— Я случайно, — говорю я. — Мы играли.

Он не играл. Он никогда не играл. Просто девушка, которая нравилась мне, решила сидеть за партой именно с ним.

Опять возникает новая сцена.

Нам восемнадцать. Мы на лестнице общежития. Клим вернулся из армии — осунувшийся, с жёстким взглядом. Говорит, что устроился на работу. Я смеюсь: «Кем, грузчиком?» Он не отвечает. Я начинаю подкалывать его. Он не церемонится — сразу кулаком мне в живот. Но я быстрее. Он не знал, что я теперь тренер по самообороне. Уворачиваюсь и толкаю его. Клим падает с лестницы. Три ступеньки, невысоко. Он лежит на полу, смотрит на меня, и в его глазах — ненависть. Такая, что мне становится даже не по себе.

— Ты всегда был слабаком, — говорю я и ухожу.

Он не отвечает.

Я пытаюсь открыть глаза. Хочу, чтобы это все остановилось. Ведь если я все это вижу сейчас, это означает, что я подошел к концу своей киноленты под названием «жизнь». А я не хочу. НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ. Еще рано. Еще столько дел, которые я хотел сделать, столько чувств, которые я хотел испытать.

Но сейчас все, что я вижу, — темнота. Прилагаю все усилия, и мне с трудом удается приоткрыть глаза. Я лежу на сырой земле в осколках. Чистой кожи не вижу — все в крови. Свет от серого неба померк. Надо мной кто-то склонился.

Маленький. В грязной футболке. С ножом в руке.

Клим. Десятилетний.

Он протягивает мне руку. Ладонь грязная, в царапинах, в той самой краске — серой, с металлическим отливом.

— Держись, — говорит он. Голос тихий, спокойный. Без злости. Без обиды.

Я смотрю на его руку. Потом поднимаю глаза на его лицо. Он слегка улыбается. Он такой, каким был до того, как я научился делать ему больно.

Я протягиваю свою руку. Наши пальцы почти касаются.

И в последний момент я отдергиваю свою ладонь.

— Ненавижу тебя, — шепчу я.

Улыбка Клима меркнет, в глазах появляется сожаление. Он убирает руку и передо мной все меркнет. Темнота сжимается вокруг, становится плотной, как вода, как бетон, как… ничего.

Больше я ничего не чувствую.

Глава 104

ЛАНА

* * *

ПЯТЬ ЧАСОВ НАЗАД

Я не двигалась. Забыла, как — как только он распахнул дверцу шкафа, где я пряталась.

Он вздохнул — динамик противно зашипел. Потом наклонился, схватил меня за локоть и вытащил из шкафа. Пальцы в перчатке сжали мою руку выше запястья — не больно, но так, что дёрнуться невозможно.

Я не сопротивлялась. Не могла. Внутри всё сковало параличом. Я стояла перед ним, глядя в пустые глазницы маски, и пыталась дышать.

— Испугалась? — неожиданно поинтересовался он.

Голос заскрежетал по нервам. Тот самый голос, который я слышала в машине, в своей квартире, в парке. Голос, от которого меня сразу кидало в дрожь.

Я молчала.

Он сделал шаг ко мне. Я отступила — уперлась спиной в косяк открытого шкафа.

— Послушай, — он провёл рукой по маске, будто поправлял её, хотя та сидела плотно. — Я не хотел тебя пугать. Правда. Просто... другого выхода не было.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— …Не хотел меня пугать? — мой голос сжался от неверия. — Ты полгода меня преследовал. А сейчас говоришь, что не хотел меня пугать?

Он опустил голову. Плечи будто обмякли.

— Прости. Я знаю, что это ничего не меняет. Но мне жаль. За всё. Правда.

Я сглотнула. Горло пересохло так, что язык прилип к нёбу.

— Сними маску.

Он поднял голову.

— Что?

— Сними маску, Тимур. Хватит уже этого. Зачем она тебе сейчас?

Он замер. Через прорези маски я не видела его глаз, но чувствовала — он пристально смотрит на меня. И в этом взгляде и молчании было что-то странное. Не то удивление. Не то... сожаление?

— Ты думаешь, я Тимур? — после небольшой паузы спросил он.

Я усмехнулась. Истерика подкатывала к горлу, комком, который хотелось вытолкнуть наружу. Криком или ударом.

— А кто ещё? Кто знал код от этого дома? У кого отпечаток пальца на замке? Кто привёз меня сюда и сказал, что здесь безопасно?

Он молчал.

— Не надо, — я покачала головой. — Не надо больше притворяться. Я всё поняла. Ты — это