Псих. Ты мой диагноз - Лисавета Челищева

— Это не рисунки, мам.

— А что?

Я опустил голову снова. Лбом упёрся в её колени. Шепотом, почти не разжимая губ, сказал:

— Девушка. Она — та мечта.

Мама молчала долго. Я слышал, как где-то вдалеке гудит катер, как шуршат колёса чей-то инвалидной коляски по дорожке — кто-то из постояльцев совершал вечерний моцион. Потом её пальцы снова зарылись в мои волосы.

— И Тимур решил забрать её себе?

Я кивнул.

— Он всегда так делал, — мама нахмурилась, закусив щеку. — Ещё с детства. Помнишь тот случай на даче? С краской на воротах?

Я усмехнулся — криво, горько.

— Помню, конечно. Отец меня выпорол за это. А Тимур стоял и улыбался.

— Ты кинулся на него тогда. С кулаками.

— И получил вдвойне. За драку.

— Отец у вас был строгий, — вздохнула она. — Но он любил вас. По-своему… Но любил.

— Он любил Тимура. А меня — терпел.

Мама не стала спорить. Она знала, что это правда.

Я поднял голову, посмотрел ей в глаза. Спросил то, ради чего приехал:

— Что мне делать, мам?

Глава 96

Мама сняла с меня очки — я даже не заметил, когда успел их снова надеть. Пальцами провела по моей брови, по шраму, рассекающему её пополам.

— Ты прячешь лицо. Зачем?

— Зачем? Чтобы не пугать людей.

— Каких людей?

— Всех. Её.

Мама покачала головой.

— Глупости. Главное — что внутри. А внутри у тебя свет. Я всегда это говорила. Люди тянутся к свету, Клим. Ты не должен стесняться себя.

Я криво усмехнулся.

— Если бы она увидела меня, она бы никогда не захотела смотреть в мою сторону. Никто не захочет разглядывать свет за таким лицом.

Мама приподняла брови. Плед сполз с её плеча, и она поправила его, не торопясь.

— …Значит, твоя мечта — это девушка. И твой брат решил забрать её себе?

— Да.

Она долго молчала. Смотрела на реку, думая о чем-то. Потом сказала:

— Знаешь, если это действительно твоя мечта, ты должен за неё бороться.

Я поднял голову. Посмотрел ей в глаза.

— Спасибо, мам. Это то, что мне нужно было услышать.

Она хмыкнула, похлопала меня по щеке.

— Только вы с братом не поубивайте там друг друга, пожалуйста. У меня уже сердце не выдержит ваших ссор.

Я криво улыбнулся — вышло, наверное, страшнее, чем если бы я нахмурился.

— Обещать ничего не могу. Прости.

Она легонько щипнула меня за щеку, как в детстве. Я засмеялся — коротко, отрывисто — и внутри что-то оттаяло. На секунду даже показалось, что мне снова десять, что отец ещё жив, что Тимур не успел ещё всё испортить.

— Забери меня отсюда, — неожиданно попросила мама.

Я замер.

— Что?

— Забери. Я устала здесь. Подруги, конечно, хорошо. Но ты мой сын. Я хочу быть рядом с тобой.

Я посмотрел на неё. Впервые за долгое время в её глазах появилось что-то живое, настоящее. Надежда на воссоединение.

— Мам, ты же сама говорила...

— Знаю, что говорила. — Она отмахнулась. — Но сейчас я говорю другое. Забери меня, Клим. Я хочу домой.

Я сжал её руку. Пальцы были холодными, тонкими.

— Конечно. Я оформлю документы. И уже на следующей неделе тебя заберу, хорошо?

Она кивнула, довольно заулыбалась. И снова стала старой, уставшей женщиной в кресле-качалке.

Мы поговорили ещё немного. О погоде, о её подруге Антонине Ивановне, которая вчера разбила любимую чашку и плакала полдня, о том, что в столовой дают на ужин. Я расспрашивал и отвечал на все её вопросы, хотя знал, что через час она забудет наш разговор.

Потом я поцеловал её в щёку. Кожа пахла лекарствами и старыми духами — теми самыми, «Красная Москва», которые она покупала в ларьке у метро, ещё когда работала.

— Я люблю тебя, мам.

— И я тебя.

В ванной при санатории я умылся. Вода была холодной, с запахом ржавчины. Я посмотрел на себя в зеркало.

Мама сказала: не прячь лицо. Не прячь лицо?..

Я выбросил маску в урну. Очки — туда же. Посмотрел на своё отражение — на шрамы, на перебитую переносицу, на бровь, которую сшивали без наркоза. Попытался улыбнуться. Получилось криво. Асимметрично. Страшно.

Но это моё лицо. И она должна увидеть его когда-нибудь. Не в маске. Не в темноте. А при свете.

Я вспомнил книгу, которую читал в прошлом месяце, — старую, потрёпанную, с выцветшими страницами. Там была фраза: «Выйдите из головы и войдите в сердце». Я закрыл глаза, зачем-то повторяя запомнившуюся фразу про себя.

И воспоминания накатили.

Глава 97

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Дача под Звенигородом. Лето. Мне десять, Тимуру тоже десять — мы двойняшки, но никто никогда не верил. Он высокий, но чуть ниже меня, брюнет, с правильными чертами лица. У меня черты острее, нос не такой прямой, глаза чуть светлее, чем у него.

Наш отец купил участок у какого-то полковника в отставке. Дом старый, с деревянной верандой. В саду — дикие яблони.

Я сидел под яблоней и строгал палку ножом — хотел сделать себе копьё. Нож был отцовским, финка, которую я стащил из тумбочки, когда он уехал в город за стройматериалами.

Тимур носился по участку с друзьями — пацанами из соседнего посёлка, все на год-два старше нас. Они орали, кидались шишками, лазали по крыше сарая. Я не лез к ним. Меня не звали. Меня никогда не звали. Да и я не особо хотел возиться с ними.

Потом я услышал крик. Выглянул из-за яблони — Тимур стоял у отцовского гаража с баллончиком краски в руке. На воротах уже распустилась огромная, корявая надпись. Я не разобрал слов, но понял — это что-то нехорошее.

— Клим! — крикнул Тимур, увидев меня. — Иди сюда, поможешь.

Я не пошёл.

Он засмеялся, дописал ещё несколько букв, бросил баллончик в кусты. Друзья его уже смылись — кто через забор, кто через калитку. Остались только мы двое.

Вечером отец вернулся. Увидел надпись. Помню, как он сразу схватился за ремень.

— Кто это сделал? — спросил он. Голос спокойный, тихий. Это было страшнее всего.

Тимур молчал. Я молчал тоже — от страха язык прилип к нёбу.

— Я спрашиваю, — повторил отец. — Кто из вас это сделал?

— Это Клим, — выпалил Тимур. — Я видел. Он красил, когда ты уехал.

Я смотрел на брата и не узнавал его. Он стоял с честными глазами, развёл руками — мол, что я могу поделать, пап, я говорю правду.

— Я не красил, — выдавил я. — Это Тимур.