Малум - Юлия Макс

холодом и тягостью. Над Белой Горой висело низкое ртутное небо, будто готовое рухнуть на головы живых, а в нем кружили вороны, и Эва знала, что где-то среди них летает Мердок. В воздухе стоял дым от костров, сырая земля скрипела под сапогами, и мерзлая трава ломалась под их весом, словно кости, когда Эва приближалась к полю боя.

С помощью журналистского пропуска она пробралась сквозь толпу зрителей. Люди кутались в шарфы и грелись горячим вином, которое варили в многочисленных палатках по всему периметру Белой Горы. Там же жарили мясо, колбасы, лангош и овощи; пекли трдельники и вафли. В противовес этому на поле царила суровая торжественность. Сотни фигур в доспехах, с мушкетами и пиками строились в ряды. Звуки барабанов отзывались в груди давящим эхом.

Эва стояла на склоне, уткнувшись носом в ворот куртки, и смотрела, как на поле разгорается реконструкция. Дыхание превращалось в пар, и она подумала, что неплохо было бы тоже купить стакан ароматного глинтвейна. Озябшими пальцами она выудила из кармана телефон и сделала несколько фото. Но в тот миг, когда сквозь дым и туман показался он, холод больше ее не волновал.

На вороном коне он выехал вперед, и время будто замедлилось. Дым, поднятый первыми залпами, клубился вокруг, поэтому казалось, что Якуб появился прямиком из прошлого. Он уверенно держался в седле, будто сам был частью черной мощной тени, вырвавшейся на свет.

На его плечах блестела кираса[37], потемневшая от влаги, будто в нее уже впиталась чья-то кровь. Широкий синий шарф, перехваченный через грудь, выделялся ярким пятном. Каслет[38] сдвинулся низко, и из-под металлического забрала виднелись лишь холодные, словно сталь клинка, глаза.

На гербовой попоне коня серебро вышивки мерцало, как огни свечей в умирающей церкви. Перья на шлеме, несомненно парадные, Эве напоминали траурные знаки. В кобурах у седла торчали пистоли, готовые к первому залпу, но сам Якуб крепче сжимал рукоять палаша[39], точно инстинкт тянул его к старому испытанному оружию.

Он выглядел рыцарем, отвергнутым далеким прошлым. Время железа и чести умирало под грохот мушкетов, но он держался за него до конца, как и за собственную душу. Сияние его доспеха напоминало Эве отсвет обреченной звезды, которой суждено погаснуть прежде рассвета.

В груди у нее что-то сжалось. Толпа кричала, барабаны били гулко, но Эва ничего не слышала. Мир исчез. Осталась только его фигура, его сила, холодная красота и почти пугающая притягательность.

Она поймала его взгляд на себе. Внутри поднялось странное чувство смеси страха и влечения. Ее тянуло к Якубу. Не просто как к мужчине, а как к огню, к пропасти, к чему-то, что может уничтожить, но без чего невозможно дышать.

Якуб промчался дальше, растворяясь в дыму, но сердце Эвы еще долго колотилось так, будто сама Белая Гора теперь билась в груди. Когда дым скрыл его фигуру, Эва поймала себя на том, что не может дышать. Казалось, в ней не осталось воздуха, только удары сердца, быстрые и болезненные.

«Что со мной?»

Эва не могла избавиться от странного трепетного чувства. Это было похоже на огонь, который невозможно погасить, и она уже знала подобное.

«Что у вас с Баалом?.. Ничего».

Мысль о нем вспыхнула внезапно. Демон вызывал в ней сильные и пугающие эмоции, но они были иными. Баал рождал смесь ужаса и притяжения. Его власть подавляла, присутствие ломало волю, и она точно стояла на краю пропасти, зная, что, если шагнешь, неизбежно падешь.

С Якубом же все иначе. В нем не было демонического ужаса. Он вызывал страх другого рода – страх потерять себя в чувствах. Его взгляд оживлял все внутри, разжигал то, о чем она давно боялась думать. Баал был мраком, против воли затягивающим Эву. А Якуб – огнем, к которому она тянулась сама, даже зная, что обожжется.

Оба этих чувства опасны. Но если Баал лишал свободы, то Якуб давал ее впервые ощутить. И, может быть, именно поэтому он пугал ее сильнее.

Вот о чем думала Эва, пока шла реконструкция, пока слышался лязг мечей и топот лошадиных копыт. Пока Якуб сражался то с одним, то с другим противником и все время побеждал, словно судьба решила дать ему то, чего он жаждал в последний раз, – наслаждения от схватки.

После окончания битвы поле опустело. Толпа расходилась, кто-то смеялся, обсуждая зрелище, кто-то грел руки кружками с горячим вином. Дым рассеялся, и Белая Гора снова превратилась в обычный холм под холодным ноябрьским небом. Эва стояла в стороне, не торопясь уходить. В ней все еще гулко отзывались удары барабанов, и сердце не успокоилось. Она пыталась убедить себя, что все это было лишь игрой воображения, наваждением из дыма и холода, но стоило увидеть Якуба уже не на коне, а среди людей, снимающего шлем и поправляющего взлохмаченную стрижку, это чувство вернулось.

Якуб выглядел обычным. Уставший, с запорошенным грязью плащом, с покрасневшими от холода руками. Однако именно эта простота и ударила сильнее всего. Не дым, не мечи, не воинский образ, а он сам в этом. Настоящий.

Эва поймала себя на том, что не может отвести взгляд. В груди сжалось все так же, как на поле, только теперь не было дыма, не было барабанов, и потому от себя самой спрятаться стало труднее. Она боялась подойти. Боялась, что скажет что-то лишнее, выдаст себя. Но еще больше боялась другого: что он уйдет и вместе с ним исчезнет этот странный огонь, который она только что открыла в себе.

Якуб, обернувшись, заметил ее взгляд. На мгновение их глаза встретились, и в этом не было ничего от воинского блеска или театральной роли. Просто взгляд. Но Эве хватило и этого, чтобы понять: чувство не рассеялось вместе с дымом битвы. Оно только усилилось.

Она решила, что должна попытаться выторговать у Роули сделку Якуба.

Глава 15

Omnis enim res mala exempla ex bono initio orta sunt.

Все дурные дела начинаются с доброго намерения.

«Пражский трдельник»

«Дорогие читатели!

Археологи Карлова университета поделились с общественностью интересной находкой. В горах Крконоше, по хребту, который территориально разделяет Чехию и Польшу, нашли золотого истукана в одной из неизвестных пещерных полостей, не отмеченных спелеологами.

Статуя пока не идентифицированного языческого бога высотой метр восемьдесят и весом около полутонны извлечена из полости и доставлена в университет Яна Масарика.

По комментариям археологов, ориентировочный возраст истукана –