Ленты и ножи - Елена Сокол

игры и конструкторы. И выйти замуж я не мечтала. По крайней мере, не для того, чтобы всю свою жизнь прислуживать мужу, как мать, быть покорной и бессловесной. Я хотела равноправных отношений, где оба партнера ведут быт и уважают друг друга.

– Папочка! – срываются с мест Ханна и Божена, когда в дом входит отец.

Они почтительно касаются его руки, затем он позволяет им обнять себя.

Мне хочется исчезнуть, стать невидимой. Тогда никто не будет придираться, читать нотации и разбирать по косточкам мой внешний вид, используя для этого ядовитые интонации.

– Привет, – почти беззвучно произношу я и ставлю на стол тарелки.

Отец переодевается, моет руки. Я слышу, как мать, порхая вокруг него на кухне, делится свежими сплетнями, ведь это так по-христиански.

– Гося сказала, что это ее сын. Но я не верю, – шепчет она. – Жить без брака с молодым парнем…

– А разве она не с Войтеком живет? Это ведь его дом.

– Просто сдает его Наде, – усмехается мать. – Думаю, он ее сутенер.

– Может, написать жалобу в совет? – предлагает отец. – У нас растут дочери, а она устроила тут настоящий притон.

– А это мысль. Пусть ее выселят! Я подкину Госе эту идею, она женщина с хваткой. И у нее тоже семья. Не дело, что рядом с нами творится такой разврат.

Я раскладываю ложки и вилки, затем приношу кастрюлю, ставлю в центр стола и разливаю суп по тарелкам. Все рассаживаются, я тоже сажусь.

– Господи, помилуй, Отче Небесный Боже, – начинает читать молитву отец.

Мои мысли в это время уносятся далеко. Я вспоминаю парня, что видела утром у двери Надиного дома. И у меня мурашки разбегаются по телу.

– Благослови нас и дары, которые по благости твоей вкушать мы будем. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

– Аминь, – повторяем мы и приступаем к еде.

Чуть позже, когда на вечерний Эльблонг опускаются сумерки, я подхожу к окну своей спальни и вижу, что на чердаке дома напротив горит свет. Впервые за все время, что мы тут живем.

За занавеской мелькает черная тень. Затем свет выключается, и я вижу его. Он стоит и смотрит прямо на меня. Парень в капюшоне. Я отступаю в сторону и прижимаюсь спиной к стене. Мое сердце бьется так быстро, что начинает шуметь в ушах. Не знаю, сколько времени проходит прежде, чем я отваживаюсь посмотреть на него еще раз. Но в окне уже никого.

Глава 8. Дьявол

Вряд ли я когда-то стану своим в этом городе. Вряд ли я где-либо вообще буду своим. Этот мир не для меня. Я совершенно не похож на людей вокруг. У нас разные мысли и желания. Разные взгляды. Мне приходится приспосабливаться, чтобы походить на них. Приходится притворяться. Но во мне ничего, кроме темноты. Увы.

Я очень хочу почувствовать хоть что-то, но все тщетно.

А еще меня тянет за ту грань, переступив которую уже нельзя будет считаться человеком. Но так ли это важно, если в моей жизни никого, кто бы дорожил мной?

Мой польский отвратителен. Меня здесь едва понимают. Морщатся, распознав акцент. Презрительно фыркают, услышав, что мне нужна работа. Это пробуждает ото сна мою ярость, моего внутреннего Монстра. Я невольно представляю, как раскалываю черепа этих надменных людишек и во все стороны хлещет липкая, тягучая кровь. Эти фантазии только усиливают мою жажду, поэтому приходится отвлекать себя упражнениями на пресс и изнурительными отжиманиями. Я загоняю себя практически до потери сознания, чтобы перестать ощущать этот голод, но он возвращается даже во сне, требуя-требуя-требуя того, что обещает мне неизведанное доселе наслаждение. Эти навязчивые мысли буквально доверху заполняют крошечное пространство душного чердака. И от них не сбежать.

Наконец, через неделю мне удается устроиться чистить бассейны в местном спортивном центре. Занятость – четыре часа в день. Для начала этого хватит. Потом найду что получше.

Я ухожу после обеда, а возвращаюсь поздно вечером. Не хочу находиться в доме в то время, когда Надя обслуживает клиентов. У нас с ней установились вполне сносные отношения. Она не пытается играть роль матери, а я не хочу убить ее за то, что моя жизнь превратилась в дерьмо. Мы будто школьные приятели, встретившиеся спустя двадцать лет после выпуска: что-то определенно нас связывает, но ниточка так тонка, что сразу и не нащупаешь.

Если отбросить всю грязь, которой она занимается, то ее болтовня за ужином вполне терпима. Как и стряпня. Мы с ней оба могли бы стать нормальными, если бы захотели. Разница только в том, что мне пришлось бы притворяться, а Наде нет. Ее вина лишь в том, что много лет назад она позволила моему отцу сломать ее жизнь, а теперь не знает, как сойти с порочного пути, ведь он знаком и проторен. Ей так проще. Все люди всегда поступают так, как им проще.

Кружа по району, я теряю счет времени. Этот город недружелюбен. Весь мир недружелюбен. Взгляд цепляется за собственное отражение в стекле витрины, и оно заставляет меня поежиться от неприятия.

Моя жизнь – ошибка, в ней все не на своих местах, и я понятия не имею, как это исправить. Брожу во тьме, пытаясь отыскать ответы, и никак не нахожу. Если у меня и есть какое-то предназначение, то оно надежно от меня скрыто. Все для того, чтобы я растрачивал дни на мучительные попытки его осознать.

Подходя к дому, я слышу сдавленные крики. Вхожу, и звуки становятся громче. Затем в спальню Нади распахивается дверь, и оттуда выходит неприятный тип с сальными патлами. Она сыплет ему в спину ругательствами, а он лишь ухмыляется, застегивая брюки.

– Несговорчивая сука, – бросает он, сплюнув прямо на линялый ковер в коридоре. – Что вылупился? – спрашивает этот тип, едва не задев меня плечом.

С трудом подавив желание размазать по стене его наглую рожу, я сжимаю пальцы в кулаки. Из спальни слышатся всхлипы.

– Что случилось? – Заглянув, я вижу Надю, дрожащими руками пытающуюся прикурить сигарету.

– Ничего, – отвечает она, шмыгнув носом, и указывает на оторванный кусок подола. – Этот придурок порвал мой любимый халат!

Я разворачиваюсь на пятках.

– Ян! – кричит Надя мне в спину. – Да все нормально.

– Угу, – мычу я, направляясь к выходу.

– Ты куда?

Ее голос остается в этой жалкой лачуге. Я выскальзываю в вечернюю прохладу и надвигаю капюшон на глаза. В этот момент мной движет не здравый ум и даже не злость, а что-то другое. Первобытное, глубинное. Животное. У меня в голове будто щелкает невидимый переключатель, и