Зверь - Александр Науменко

Глава 1

Зверь.

Эй, добры молодцы, панство честное, купцы пузатые и воры карманные! Наливайте кружки полнее, уши развесьте шире, потому что поведаю я вам историю. Историю не про королей да князей. Они и так в летописях себя прославят, и ещё наврут трижды. А историю про рыцаря Мешко.

Не самый он был великий воин. Не воспоёт его кобзарь на княжеском дворе, не вырежут его рожу на церковных фресках. Да и лицо у него, скажем прямо, такое, что на иконы ставить грех, а на солонку стыдно. Но судьба, сволочь, ему подкинула испытания куда похлеще, чем битвы за венгерскую границу.

Потому что с людьми тягаться, дело привычное. Людям голову мечом снесёшь, и всё, дело с концом. А вот с чудищами… О-о, братцы, с чудищами иначе. Они ведь не только в лесу водятся, не только в болотах сидят. Чудища живут в нас самих, в крови, в страхах, в тайных грехах. От волка убежишь, от нечисти перекрестишься, а от себя самого не скроешься.

Так вот, слушайте. Ехал наш Мешко с оруженосцем своим Павлом да со старым псом Войцехом. Дорога тянулась длинная, мокрая… В Мазовии всегда мокрая. Грязь по колено, небо висит, будто с похмелья. И думал тогда Мешко, что едет он просто с поручением. Бумаги доставить, границы глядеть. Думал, что впереди только грязь да скука. А вышло иначе.

Потому что путь его вёл не только по поручению, но и туда, где человек встречается лицом к лицу со страхом. А страх, как известно, куда острее любого меча.

Вот с этого, добрые люди, и начнётся наш рассказ…

Небо над Мазовией треснуло, как гнилая доска под сапогом тяжелого ландскнехта. Молния, ослепительная и кривая, будто палец прокаженного, указала на верхушки вековых сосен, и тотчас же с небес хлынуло. Нет, совсем не дождь, а потоп. Вода, холодная, как предсмертный пот, секла по кожаным капюшонам и стальным шлемам, мгновенно превращая лесную тропу в вязкую, чавкающую кашу. Ветер выл в ветвях тысячеголосой волчьей стаей, срывая листья и швыряя их в лица всадников с яростью одержимого.

— Psiakrew! — прорычал Павел, молодой оруженосец, пытаясь удержать норовистого мерина. — Видимо, сам сатана справляет свадьбу!

— Молчи, богохульник, — глухо ответил рыцарь, ехавший впереди.

Голос его тонул в рёве стихии.

— И молись. Ora et labora. Молись и греби, пока нас не смыло в преисподнюю.

Мешко из Рембайлув, рыцарь герба Тура, не боялся ни черта, ни его свадеб. Он провел полжизни в седле, проливая кровь прусских язычников во славу Христа и польской короны. Он видел, как потрошат людей, как горят деревни, как умирают от мора и голода. Он знал, что мир — это поле битвы между Богом и Дьяволом, и человек на этом поле, лишь трава, которую топчут сапоги обеих армий. Но даже его закаленное сердце неприятно сжалось от этой бешеной, слепой ярости природы. Они везли донесение от князя Конрада его кузену в Плоцк, и каждый час промедления мог стоить голов.

И всё же, как бы ни хлестал дождь, в голове рыцаря вспыхнул иной, куда более сладостный пожар. Дочь графа из Подлясья, Агнешка де Лисовна, баронесса по мужу, старому хрычу, кашляющему кровью в перину, всплыла в его мыслях. Вспомнилось белое, будто молоко, плечо, блеск волос в свечном свете и её смех, звонкий, непристойный. Вспомнилось, как она выгибалась под ним в монастырском саду, на каменной лавке, где святые камни видели многое, но, пожалуй, краснели впервые так сильно.

Её pectus candidum, сладкое и упругое, в ладонях, её venter mollis, трепещущий от смеха и стонов, и, Боже упаси, её pudendum secretum, влажное, горячее, предательски открытое ему, рыцарю, словно она вовсе не боялась ни Бога, ни мужа, ни самого ада.

«Вернусь, — размышлял Мешко, — и снова буду пить с её уст. Снова буду рвать на ней платье, слышать её скулёж и стоны, когда старый болван будет храпеть пьяным в соседней комнате, обложенный горшками и чесноком. И пусть хоть весь свет рухнет в тартарары, пусть князья режутся, пусть черти пляшут на костях, я снова возьму её. Возьму так, что кости затрещат, и не остановит меня ни Христос, ни святой Станислав».

Он усмехнулся про себя. Война войной, донесение донесением, а баронесса Агнешка, вечна.

Павел, пригибаясь к гриве, мотнул головой, выплёвывая воду, что хлестала ему в рот.

— Пан, — начал он сипло, но с нажимом, словно боялся не столько грома, сколько тишины меж ударами, — про это место… Говорили мне люди. В корчме, да и в деревнях дальше. Тут, мол, не лес, а адова утроба. Не к добру оно, скажу вам, милостивый пан.

— Много треплют, — отозвался рыцарь, не оборачиваясь.

— Ага, треплют, — ухмыльнулся Павел, — но ведь не с потолка, не с жопы выдумки берут. Тут, говорили, зверь людской по лесам шастает. Волколак, значит. То ли мужик, то ли псина лютейшая. Днём вон, мужик как мужик, с сохой, с кружкой. А как месяц встанет, так зверь в нём просыпается. Глазищи жёлтые, зубы, как гвозди кованые, когти, что серпы. Бабы его боятся пуще, чем татарина. Мужиков жрёт, баб портит, скотину душит. Сытости у скота хоть на три сёла хватит, а всё равно душит, как бес проклятый.

— Сказки, — отрезал Мешко.

— Эй, пан, сказки-сказки… Только вот Якуб-Гончар, с которым я в одной корчме пил, сам видел, как пёс здоровенный, серый, на двух ногах шёл, как человек. Не собака, не волк, не медведь. А как глянул в глаза ему, там, клянусь святым Станиславом, разум был. Злой разум. Смеялся, гад, будто пьяный ксендз в постель бабью рухнул. Якуб после неделю пил без просыху, чтоб картину ту из башки выбить.

— Переливал он в тебя пива, а не правды, — заметил пан сухо.

— Да вот ещё… — Будто распаляясь, заговорил Павел быстрее. — Деревня тут неподалёку была, Кленцы звалась. Теперь ни хаты, ни куриной жопы. Люди говорили, ночью пришли они. Собаки воют, люди крестятся, а потом, крик, треск, огонь. Утром только пепелище да кости. Кто выжил, те шепчут, будто тени в лесу шевелились,