Зверь - Александр Науменко

Старуха всё так же качалась над телом внука. Её шёпот, вязкий, как плесень, лип к ним, пока они отступали. И с этим шёпотом они вышли из осквернённой часовни под небо, почерневшее, словно залитое дегтем.

И тут небеса разразились. Молния хлестнула прямо в прогнившую крышу часовни. Балки вспыхнули сразу, будто не дерево, а порох. Пламя жадно вцепилось в стены, ревя, как псы, что чуяли мясо.

Мешко оглянулся. В дверях, теперь горящих, он увидел её. Старуха стояла над телом внука, руки раскинуты, словно хотела заслонить его от самого Господа. Не кричала. Не молила. Лишь смотрела на Мешко сквозь стену огня. В её глазах, боль, такая, что сам ад бы захлебнулся. И это было последним, что он увидел, прежде чем своды рухнули, похоронив её под горящим деревом.

Они уезжали молча. Павел стонал, Войцех крестился так часто, будто надеялся стереть крест в мозоли. Мешко же внутри ощущал только пустоту. Сухую, вязкую, липкую пустоту.

«Господи… — шепнул он про себя. Ты же Всемилостивый? Всемогущий? Почему же тогда мне? Почему я? Неужто мало на свете рук, чтобы держать меч, что рубит невинных? Ты избрал меня? Ради чего? Чтобы сделать из меня палача для мальчишки? Для старухи? Для самого себя? Неужели Ты сам любуешься, как я гнию изнутри? Где же Твоё милосердие, Господи? Или Ты смеёшься? Ты смеёшься надо мной, Бог мой?»

Он пытался отвлечься. Агнешка. Её смех, звонкий, скабрёзный, пахнущий вином и грехом. Её груди, белые, как молоко, её волосы, блестящие в свечном свете. Но вместо неё снова и снова всплывали глаза, жёлтые, немые, полные усталости. В них не было ярости. В них было одно только молчаливое прошение: убей.

И Мешко убил. И этим убил себя.

«Да обратится твоя вера в пепел во рту твоём!»

Мешко сглотнул. И вправду, во рту у него была зола.

Над лесом поднимался дым. Черный, жирный, как смола. И рыцарь понял: этой ночью он не победил зло. Он стал злом. Пламенем, что жрёт всех подряд.

«Господи… если я Твоё оружие, то скажи — чьей же рукой держишь Ты рукоять? Моей? Дьявольской? Или, быть может, Ты сам давно дьявол?»

— Пан, — прохрипел Павел. — Мы ведь… во имя Господа, правда? Не зря кровь… не зря пламя?

— Во имя Господа, — глухо ответил Войцех. — А во имя чьё ещё?

Мешко посмотрел на них и вдруг хрипло усмехнулся.

— Если это во имя Господа, то хотелось бы знать, кто ж тогда во имя Дьявола творит.

— Собаки нас сожрут, — выдавил Павел. — Кресты не помогут. Ведьма сказала…

— Да заткнёшься ты уже наконец! — рявкнул Мешко. Но голос его дрогнул.

Они ехали дальше, в сторону Плоцка, к войне и долгу, который вдруг стал дешевле дохлой крысы. Позади трещало пламя. Лес шептал. И каждый шорох в этом лесу был как шаг.

На рассвете Павел вскрикнул:

— Пан! Видели?! Глаза! Жёлтые! Как у того…

Мешко не повернул головы. Смотреть, значит признать. Признать, значит сойти с ума.

— Ветер, — сказал он. — Там только ветер.

— Ветер? — фыркнул Войцех и перекрестился дрожащей рукой. — Твой ветер скалится, пане. Зубы точит.

Мешко не ответил. Только кашель вырвался. И горечь золы на языке.

Они ехали вглубь леса, и лес глядел им вслед. Жадно, насмешливо. А в груди рыцаря, там, где некогда жила вера, теперь тлел огонь. Чёрный, холодный огонь проклятия.

* * *

Слушайте, слушайте, добрые люди! Расскажу я, — как рыцарь Мешко с дружками в Мазовии по грязюке тащился.

Дороги там, скажу я вам, дьявол сам чертил. Чтоб грешники ещё при жизни знали, каково жопой по углям елозить. Шли они, значит, по колено в трясучке. Сапоги чавкают, кони застревают, небо висит низко, серое, как портянка, что с осени не стирана. Морось такая, что и дьяволу мерзко.

Мешко, мол, молчал, в свои думы погружённый. Мысли чёрные, липкие, как та грязь. А рядом его оруженосец Павел, белый, как мука, руку к плечу тянет, рана гноится, смердит. Ещё день-два, и в могилу.

Ну, а вечером свет в тумане увидали. Корчма. Не двор для панства, не господский стан, а именно корчма. Брёвна чёрные, крыша покосилась, дым едкий, запах кислятины и чего-то жареного… Только не спрашивайте чего. Я, братцы, подозреваю, не свинина.

— Ну хоть крыша над башкой, — буркнул Войцех. — И кружка, что покрепче барской мочи.

Зашли внутрь. Там дым столбом, потолок низкий, людишки вонючие, столы сколочены топором да матом. В центре, пьянчуга местный, рожа красная, как морковка. Борода в крошках и супе вчерашнем. Кружкой стучит, орёт, будто сам пророк.

Сели Мешко с дружками в угол. Им похлёбки сунули. В похлёбке что-то плавало, хвостатое. Я бы, признаться, ложкой не тронул. Но они жрать стали. Не до носа.

А пьянчуга тем временем вещает: мол, была ведьма Ядвига, старая, кособокая. С лесом шепталась, травки знала, хворь наслать умела. Плебан Януш ей сказал:

— Отрекись, сатанинское отродье!

А она ему прямо в харю хохочет!

— Твой бог в церкви сидит, а мой, в каждом дереве, в каждом волчьем следе.

Тут он рыгнул. Свечи погасить мог, чесслово! Мужики заржали, кто-то даже похлопал.

— Ну и проклял её плебан, — орёт тот. — Чтоб род её сгнил! Чтоб дитя её дитяти — чудищем родилось! А дочка у неё была, красавица. Как цветок. Только с червяком. Понесла. А от кого? От лешего? От болотного рогатого? Хрен его знает!

И вот, говорит, девка подохла при родах, а ублюдок выжил. Мальчонка. Но не простой. Под луной, мол, в волка обращался! Волколак! Проклятье сбылось!

Тут он пуканом громыхнул, пузо похлопал, «ах!» сказал и рылом в стол рухнул. С храпом.

Все заржали, толпа загудела, будто и не было сказки. Только Павел сидел белый, как саван, глаза стеклянные. Мешко, тоже молчал, смотрел, как храпит пьяница, как мужики жуют… и понимал, что весь мир, та же самая корчма. Пьяные байки, грязь, смрад. И страшнее всего то, что иногда эти байки оказываются правдой.

Вот так-то. Не верьте бабкиным басням.