Зверь - Александр Науменко

— Беги! — крикнул Мешко, отбиваясь от зверя.

Но тот бросился на него снизу, как змея. Мешко упал, меч выскользнул. Зверь вцепился в горло.

И тогда, с последним усилием, Мешко дотянулся до кинжала, что упал вместе с его одеждой на пол и вогнал его в глаз чудовища. Зверь взвыл, отпрянул.

Мешко вскочил, схватил меч, занёс его над головой.

Он рубанул. Сталь вошла в шею. Голова отлетела, ударилась о стену. Тело рухнуло. И тут же началось обратное превращение. Шерсть исчезла, кости захрустели, и на полу лежал мёртвый Павел, голый, изуродованный, с выражением ужаса на отрубленной голове.

Огонь охватил всё.

Мешко схватил Агнешку, обернул её толстым льняным покрывалом, схватил сапоги и кафтан, и выпрыгнул с ней в дверь, прямо на лестницу.

Они выбежали на улицу, дрожащие, мокрые, в одном покрывале.

У порога лежало тело Войцеха, разорванное. Мешко переступил через него, не оглядываясь.

Вокруг уже собралась толпа, люди с факелами, женщины с вёдрами. Крики: «Пожар!» «Господь карает!»

Мешко и баронесса смешались с толпой, как тени. Никто не узнал их. Никто не спросил. Огонь съедал всё, тела, следы, грех.

Он улыбнулся про себя. Огонь, лучший чистильщик.

Через четыре дня к Мешко прибыл гонец от Конрада. Поручение: отправиться в Краков, к королю Владиславу Локетку, с донесением о границах с пруссами. Долг звал. Война не ждала. Но Мешко уже не чувствовал себя воином. Он чувствовал себя призраком.

Через пять дней Агнешка слегла. Выбежав в ту ночь мокрой на холод, она схватила морозную лихорадку. Через три дня её тело покрылось багровыми пятнами, дыхание стало клокочущим. Она умерла в бреду, шепча имя Мешко, как молитву.

Агнешку де Лисовну похоронили в могиле у церкви. Никто, как казалось рыцарю, не знал, что она была любовницей рыцаря. Все думали, просто жена старого барона, умершая от болезни.

Мешко не пришёл на похороны. Он стоял на городской стене и смотрел, как маленький погребальный кортеж ползёт к кладбищу. Ветер донёс до него запах ладана и влажной земли. Он не почувствовал ничего. Пустота, что поселилась в нём в той часовне, лишь разрослась, поглотив и скорбь. Агнешка была последней нитью, что связывала его с миром плоти, с миром простых желаний. Теперь и эта нить сгорела.

И тогда впервые за месяц он попытался помолиться. Он зашёл в собор Святого Зигмунта, огромный, гулкий, пахнущий воском и вечностью. Преклонил колени перед распятием. Попытался сложить слова в молитву, но они рассыпались, как труха.

— Господи… Если Ты есть… Скажи мне, кто из нас был зверем? Я, что убил? Павел, что стал зверем по моей вине? Или Ты, что заставил меня убивать?

Никто не ответил. Лишь лики святых с фресок смотрели на него с холодным, отстранённым равнодушием. Их глаза были пусты, как небо над Мазовией. Только ветер, как тогда, в лесу, прошептал что-то на языке, которого он не знал.

Мешко вернулся на пепелище. Дважды встречался с волколаком. Дважды остался жив. Но в памяти всплыли губы Агнешки. Тёплые, мягкие, живые. Теперь их больше не будет. Никогда.

За спиной, движение. Резко обернулся. Не успел. Лицо неприметное, бородатое. Металл блеснул, ударил. Один. Второй. Третий раз.

Мешко согнулся, сжал живот, чувствуя, как жизнь вытекает наружу вместе с теплом.

— Привет тебе от барона, — шепнул убийца. — Сказал передать: никто не ржёт над ним. И рога ему не ставит так, чтоб весь Краков ухохатывался.

Пинок. Мешко рухнул лицом в пепел. Горький, едкий пепел сразу полез в рот, в нос, в лёгкие. Захлебнулся. Перед смертью вспомнил слова старухи:

«Да обратится твоя вера в пепел во рту твоём».

Говорят, сдох рыцарь Мешко. Дважды, мол, из лап волколачьих ускользнул, а зарезал его не зверь лесной, не демон из преисподней, а какой-то баронский прихвостень. С рожей, будто из корыта только что вытащенной. Так всегда и бывает, от когтей чудищ уйдёшь, а от острого ножа, хрен.

Агнешка? Ах да, Агнешка… Любовница рыцарская, баронова жена. Померла как все помирают, грязно, с соплями, с пятнами по коже, с клокочущим дыханием. Умерла, шепча его имя, будто молитву. А Бог, если и слушал, то, поди, давился от смеха.

Барон, говорят, тоже горевал… только не о жене. О рогах своих горевал, о насмешках краковских. Вот и послал пса своего, чтоб честь поправить. А честь, братцы, штука скользкая. Жены дохнут, рыцари дохнут, города горят, а честь стоит себе, как срамной столб на площади.

А ведь старуха верно сказала: «Да обратится твоя вера в пепел во рту твоём». Сказала, и сбылось. Упал Мешко мордой в пепелище, задыхаясь от пепла, и всё, конец сказке.

И выходит, что чудища, с которыми он сражался, вовсе не в лесу жили. Настоящие чудища сидели дома. В чертогах баронских, в мехах да парчах, с ножами под плащами.

Вот и вся история. Никакой морали. Никакого утешения. Только смех, только пепел, только пустота…