Зверь - Александр Науменко

Или верьте, да почаще креститесь. Потому что если в корчме кто-то орёт, что волколак по лесу бегает… то будьте уверены: скоро встретите. Только лучше бы вам не встречать его.

* * *

Через неделю после того, как его кости перестали дребезжать после проклятого пути по мазовецкой грязи, Мешко из Рембайлув наконец-то позволил себе роскошь отвалиться на лавку и впервые за три недели вздохнуть. Тело болело, как у старого коня после ярмарки, но душа… душа скреблась когтями. Видел он те глаза. Жёлтые. Немые. Просившие. Да чтоб их леший растрескал.

Теперь же был он здесь. В домишке за воротами Плоцка, возле Нурца, в гнезде, что одна хитрая вдова держала для тех, кто хотел согрешить потише. Там ладан гнал запах падали, а вместо шёпота молитвы звучали вздохи и стоны похоти.

В купели парилась трава, лаванда, шалфей, соль. Вода пахла так, будто её настояли на девичьих волосах и ведьминых кореньях. Агнешка сидела между его колен, плечи белели, волосы золотом струились по воде. Смех её, мягкий, как шёлк, но в том смехе прятался коготок.

— Ты дрожишь, — сказала она, чуть обернувшись.

Голос девицы был лёгким, как песня, но в словах, насмешка.

— Словно парень, которого впервые ведут к постели.

— Вода стынет, — буркнул он, прижимая её к себе.

Он не признался, что стынет не вода, а сердце. Что дрожь в нём от луны и памяти.

Агнешка улыбнулась уголком губ, как кошка, что поймала воробья.

— Старый мой… — протянула девушка слова, будто пробуя их на вкус. — Уехал в Краков. Судиться. С роднёй своей глупой. Пусть там хоть друг другу горло перегрызут, мне ни жарко, ни холодно. А мы будем здесь. Одни.

Она обернулась, коснулась губами его шеи. Мешко закрыл глаза. Хотел забыть всё, кроме её кожи, кроме этого мгновения.

— Вернётся, конечно, — продолжала она, будто нарочно. — Когда-нибудь. Ползком приедет. Старый, уставший. Снова будет ворчать: «Агнешка, сиди тише, Агнешка, не смейся громко, Агнешка, глаза потупи».

Она передразнила тихо, вкрадчиво, так, что даже в насмешке её голос звучал приятно.

— Думает, что я девица на послушании.

Она рассмеялась снова, совсем не громко, мелодично, так что смех её звенел в ушах приятным ядом.

— Но он не понимает: жизнь коротка. Не для того дана, чтоб рядом с ним тухнуть, словно свеча в погребе.

И посмотрела на Мешко так, что в её взгляде не было ни стыда, ни жалости. Только вызов.

А внизу, тем временем, в тёмной прихожей, оруженосец и слуга, Павел и Войцех, грелись у камина, сторожа покой своего пана. Трескала поленья, капал воск со свечи, а за стенами выл ветер.

Войцех хлебнул из кубка и ухмыльнулся:

— Слушай, Павел, я ж тебе не рассказывал про ту вдову… Ага, вдову, из Накла. Зовут её, представь себе, Ганка. Молодая, щеки румяные, сиськи, что два каравая, руками не обхватишь. О, Господь простит, если захочет, но и сам бы не устоял, будь он мужиком.

Он подвинулся ближе, понизил голос, будто боялся, что стены донесут.

— Пришёл я к ней вроде бы за яйцами да маслом, ну как водится. А она, в чёрном, по мужу скорбит. Только вот скорбит так, что юбка едва держится. Смотрит, понимаешь, как кобылица весной. Я и не успел глазом моргнуть, как она меня за хер, и в дом.

Он захохотал, потряс кружкой так, что вино пролилось на сапоги.

— А в доме у неё тепло, печь горит, да на столе кувшин вина. И пахнет там, Павел, не дымом и не капустой, а женщиной. Такой, что голова кругом. Она же не девка деревенская, знаешь ли, ведает, чего хочет. Только дверь захлопнула, и сама руки мои на себя кладёт. Я уж думал: «Ну, Войцех, ты теперь попадёшь в рай, только в рай грешников!»

Он прыснул, вытирая мокрые губы рукавом.

— Что дальше было… эх, ты б видел. Сначала у печи, прямо на лавке, жар такой, что у меня яйца плавились. Потом на перинах, а перины те пуховые, мягкие, будто в облаке тонешь. Я уж и не считал, сколько раз она меня к себе тянула. Вдова, скажу тебе честно, такая, что монах в келье б перекрестился да пошёл грех искать.

Он говорил всё быстрее, увлекаясь, и не замечал, что Павел сидел каменным, не отвечал, только глядел в огонь.

— Я ей, значит, говорю: «Ганка, ты ж вдова, ещё год бы посидеть в чёрном, а?» А она мне в ответ: «Год? Да чтоб мне век без мужика томиться? Нет уж, Войцех!» Вот так мне и сказала, представляешь?

Он расхохотался, хлопнул Павла по плечу.

— Эх, Павел, братец… Жизнь коротка. Грехи грехами, а баба, лекарство от всех напастей. Ты б сам сходил, я б дорогу показал. Ох, там такое тело, белое, тёплое, гибкое…

Но Павел уже не слышал. Губы его шевелились без слов. В глазах блеснула стеклянная муть. Пальцы вцепились в подлокотник, будто в чужое горло.

Войцех всё говорил и говорил, разливаясь в похабных подробностях, не замечая, что друг его больше не человек, а зверь, готовый прорваться наружу.

Прошёл месяц с тех пор, как они вырвались из осквернённой часовни. Месяц, как Павел ходил с перевязанным плечом, как крестился перед сном, как боялся тени. Он не говорил, но внутри него что-то изменилось. Рана не заживала. Кожа вокруг неё почернела. А по ночам он вздрагивал, как от укуса.

Он не знал, что когти волколака не просто ранили, они заражали. Как чума. Как проклятие.

Полночь. Луна, как белый глаз, смотрела в окна. Павел вдруг вскочил, как ужаленный. Глаза его стали стеклянными, дурными. Рот открылся, но из него вырвался не крик, а рык. Глухой, животный.

— Павел? — вскочил Войцех, хватая кинжал.

Но было поздно.

Оруженосец согнулся, как под топором. Раздался влажный хруст костей. Пальцы вытянулись в когти. Лицо вытянулось, покрылось жёсткой шерстью. Из глотки вырвался вой, не человеческий, не волчий, а что-то между, что заставило Войцеха обмочиться от ужаса.

— Господи Иисусе! — закричал он, тыча кинжалом. — Не подходи! Слышишь! Не подходи…

Зверь, Павел-волколак, ударил лапой. Кинжал полетел