Зверь - Александр Науменко

То, что последовало за этим, не могло привидеться и в самом лихорадочном бреду.

Юноша издал крик. Нечеловеческий, раздирающий душу вопль, в котором смешались агония, ужас и животное недоумение. Его тело выгнулось дугой. Раздался тошнотворный, влажный хруст ломаемых и растягивающихся костей. Бледная кожа на глазах начала темнеть, покрываясь жесткой, бурой шерстью. Пальцы вытянулись в когти, лицо, в вытянутую, клыкастую морду. Рубаха на нем лопнула с треском гнилой ткани. Секунда, другая, третья… мучительные, бесконечные, как сама вечность. И вот уже на месте бледного отрока стоял он.

Волколак. Огромный, поджарый зверь, вышедший из самых глубин языческого ада. Его желтые глаза горели первобытной яростью, голодом и невыносимой болью. С клыков капала пенистая слюна. Но прежде чем звериный инстинкт взял верх, на одно лишь краткое мгновение в этих горящих глазах промелькнуло нечто человеческое. Отражение души запертого в этой клетке из шерсти и когтей юноши, чистый, незамутненный ужас и безмолвная мольба о смерти.

А потом разум погас.

Зверь, не издав ни звука, прыгнул. Его целью стал ближайший человек, слуга по имени Стах, который так и застыл с открытым ртом, не в силах даже вскрикнуть. Челюсти сомкнулись на горле с хрустом ломаемого хряща. Брызнула горячая кровь.

Начался хаос.

Кровавая, яростная пляска смерти в тесных стенах оскверненной часовни. Второй слуга, Войцех, визжа от ужаса, отскочил к стене, выставив перед собой дрожащий кинжал. Павел, выхватив меч, неуклюже ткнул в сторону чудовища, но тварь одним ударом когтистой лапы распорола ему плечо, вырвав крик боли. Стах уже лежал на полу, захлебываясь кровью, его жизнь утекала в грязную жижу на полу.

— Ко мне, пёс! — взревел Мешко, и его меч, служивший ему верой и правдой в десятках битв, со свистом покинул ножны.

Он был воином. Там, где другие видели исчадие ада, он видел врага. Сильного, быстрого, но врага. Он шагнул вперед, принимая удар на себя. Когти скрежетнули по его стальному наплечнику, высекая искры. Мешко ответил коротким, рубящим ударом, целясь по лапам. Волколак взвыл, отскакивая в сторону. Бой закипел. Это была не битва, а мясорубка. Они кружили по крошечному пространству, опрокидывая сгнившие скамьи, поднимая тучи пыли и плесени. Зверь являлся воплощением дикой силы.

Удар, уклон, парирование. Рык твари смешивался со скрипом стали и тяжелым дыханием рыцаря.

Отбросив Павла в сторону, как тряпичную куклу, зверь снова развернулся к Мешко. Рыцарь, угадав его движение, приготовился к последнему, решающему удару. Он занес меч над головой, вкладывая в него всю ярость, всю веру, весь свой праведный гнев.

— Deus vult! — выкрикнул он, и этот крик должен был стать приговором тьме.

Но в тот самый миг, когда сталь была готова обрушиться, их взгляды встретились. И Мешко замер. В этих огромных, желтых, горящих глазах чудовища он не увидел ни демонической ярости, ни звериной ненависти. Он увидел то, что заставило лед пробежать по его венам. Там, в глубине звериного зрачка, отражалась душа того самого юноши, искаженная мукой, раздавленная, но всё ещё человеческая. Это был чистый, животный ужас, бездонная беспомощность и безмолвная, отчаянная мольба об освобождении. Не о пощаде. О смерти.

Вера, твердая, как дамасская сталь, дала трещину. Он собрался убивать демона, порождение Сатаны, но перед ним было замученное равнодушием Господа дитя, запертое в клетке из когтей и клыков. Рука его, державшая меч, дрогнула. Праведный гнев, что питал его секунду назад, иссяк, оставив после себя тошнотворную пустоту.

Удар, который он нанес, был уже не актом веры, а актом милосердия. Холодным, выверенным, безжалостным движением, чтобы прекратить страдания. Это был не карающий меч Господень, а лезвие палача, дарующего избавление.

Длинный меч вошел зверю в грудь, чуть левее центра, с отвратительным чавкающим звуком. Он пробил шкуру, мышцы, сломал ребра и вонзился прямо в сердце.

И когда зверь рухнул, начав на глазах у всех обратное, жуткое превращение, Мешко почувствовал, как вместе с ним рухнуло что-то внутри него самого. Вся его праведность, вся уверенность в своей правоте, весь смысл его войны во имя Господа, всё это в один миг рассыпалось пеплом. Он не совершил подвиг. Он совершил нечто греховное и ужасное, будто убил беззащитного пленного, молящего о пощаде. Он был не победителем. Он был палачом.

На грязном полу лежал мёртвый, нагой юнец, худой, как недоеденный жаворонок. Его тело было распорото страшной раной, а на лице застыло выражение ужаса и, впервые, облегчения.

И впервые в жизни вера показалась Мешко горьким пеплом на языке.

В наступившей тишине слышался лишь плач раненого Павла и сиплое дыхание Войцеха.

Старуха, всё это время стоявшая, будто коряга, медленно опустилась на колени к телу внука. Она не рыдала. Горе её было слишком густым для слёз. Дряблой рукой она гладила спутанные волосы мальца. Губы шептали что-то, словно молитву, но то была не молитва. Потом подняла голову. Взгляд её вонзился в Мешко. Два угля, два ножа, два гвоздя в сердце.

Она не закричала. Она прошипела, будто гадюка из хвороста:

— Убийца… Ты убил не зверя. Ты убил дитя. Моё дитя!

Мешко стоял, тяжело дыша. С меча на пол капала кровь. Кровь чудовища. Кровь мальчика.

— Он был одержим… — пробормотал он, будто оправдывался. — Порождение дьявола.

— Одержим? — старуха сплюнула в пыль. — Болен он был! Проклят! А ты… пришёл, как пёс с чужого двора, и принёс смерть. Лес видел! Земля слышала! За кровь моей крови, да будет твой путь чёрной тропой, а твоя вера, пеплом в глотке! Да придёт за тобой тот же, что пришёл за ним… в ночь полной луны!

Слова её вонзались в уши, как ржавые гвозди.

— Ведьма! — взвизгнул Павел, прижимая кровоточащую рану на плече. — Она проклинает тебя, пан!

Мешко не слушал. Да и зачем? Слова старухи были не более чем колючим эхом, вторящим приговору, который он уже давно вынес сам себе. Огонь. Очищение. Ложь, мерзкая, тухлая, как свиное брюхо под солнцем. Он опустил меч, и с него всё ещё скатывались густые капли крови мальчишки.

— Уходим, — сказал он чужим, надломленным голосом.

— Но, пан… она…

— Уходим! — рявкнул Мешко, и даже Войцех вздрогнул, словно от удара батогом.

Только силы в его голосе не было, одна лишь усталость, тягучая и безысходная,