То, что внизу - Александр Науменко

ещё тянулся чёрный дым, но я закладывал поверх него, давил камнем, забивал землёй. Два часа. Руки стёрлись до мяса через перчатки, спина не разгибалась. Когда камни кончились, ломал ветки и забивал щели. Потом нагрёб земли. Засыпал, утрамбовал, засыпал ещё.

К концу на месте входа осталась неровная, бугристая площадка, присыпанная глиной и хвоей. Через год трава затянет. Через три найти это место сможет только тот, кто точно знает координаты.

Координаты. Я достал телефон, открыл карту, посмотрел на метку. Удалил. Навсегда.

Потом я спустился к ручью и долго мыл руки. Стянул перчатки, тёр кожу песком со дна, промывал каждую складку. На руках не осталось ни тёмных пятен, ни плёнки. Чистые, красные от холода и трения. Я осмотрел себя. Ни пятен, ни жара, ни тяжести в лёгких. За всё время я ни разу не коснулся Володькиной кожи голыми руками. Когда вытаскивал его из пещеры, тянул за комбинезон. Когда подтаскивал к входу, волок палкой за лямку обвязки. Перчатки не снимал до самого конца.

«Не коснулся», — мысленно повторял я, или успокаивал самого себя.

Я сел в машину. Стрелки показывали начало одиннадцатого. За стеклом стояла темнота. Позвонил Иринке. Гудки. Раз, два, три.

— Алло? Андрей? Вы где? Я звоню Володе, он не берёт трубку.

Голос встревоженный, но ещё не испуганный. Ещё в том мире, где мужья задерживаются, теряют связь, забывают перезвонить.

— Ирин. Случилась беда. В пещере. Обвал. Володя…

Пауза. Длинная, ледяная.

— Что с Володей? Андрей, что с Володей?

— Его завалило. Он не вышел, Ирин.

Крик. Не слово, а крик. Я отнял телефон от уха, и крик продолжался, и я сидел в машине на пустом просёлке и слушал, как рушится чужая жизнь.

Потом вернул телефон и бубнил. Долго. Путано. Она плакала и спрашивала, а я врал. Обвал. Завалило. Не смог откопать. Один. Прости, Иринка. Прости.

Потом позвонил Наташке. Сказал, что задерживаюсь, что расскажу, когда приеду. Голос мой, видимо, звучал так, что она не стала спрашивать. Только сказала «приезжай» и повесила трубку.

Потом позвонил в МЧС. Когда человек пропадает под землёй, запускается процедура. Спасательный отряд, координация со спелеокомиссией, определение точки входа, развёртывание поисково-спасательных работ. Если тело не извлечено, составляется протокол, привлекаются специалисты. Работы иногда длятся неделями. Я знал всё это. Двадцать лет в спелеологии, сам участвовал в трёх спасоперациях. И знал, что не могу отправить людей туда.

Диспетчеру я назвал другое место, куда перегнал свой автомобиль. Старую серную выработку у Попова оврага, в трёх километрах восточнее, давно обвалившуюся и числящуюся на картах. Сказал, что мы полезли туда вдвоём, что обвалилась кровля, что товарищ остался внутри, что я выбрался, а он нет.

Спасатели работали двое суток. Разгребали завалы в пустой штольне, светили фонарями в слепые забои, проверяли каждый закуток. Нашли старые рельсы, гнилые крепёжные стойки, крысиные кости. Тела не нашли. Решили, что обвал слишком глубокий, что порода сомкнулась намертво, что без тяжёлой техники не пробиться. А тяжёлую технику на склон Жигулёвских гор не затащишь.

Я давал показания, подписывал протоколы. Говорил одно и то же. Обвал, завалило, не смог. Мне верили. Спелеолог с двадцатилетним стажем, убитый горем, с трясущимися руками и красными глазами. Кто станет сомневаться. Дело передали следователю, следователь передал в архив. Володьку признали погибшим через полгода, по заявлению Иринки. Похороны были без гроба. Пустая яма и символическая горсть земли.

С тех пор прошло восемь месяцев. Я не заразился. Ни кашля, ни жара, ни тёмных пятен на коже. Сдал анализы в двух клиниках, всё в норме, насколько стандартная медицина способна проверить. То, чем бы оно ни было, не попало в меня. Или попало, но не прижилось. Или ждёт. Об этом я стараюсь не думать. Получается через раз.

Наташке я рассказал то же, что Иринке и следователю. Обвал. Завалило. Не смог. Она смотрела на меня тем взглядом, каким смотрят женщины, прожившие с мужчиной пятнадцать лет. Не поверила до конца. Но допытываться не стала. За это я благодарен ей так, как не смогу выразить.

Иногда по ночам я выхожу на крыльцо и курю. Стою, смотрю на звёзды, на чёрный силуэт леса за забором, слушаю, как тикает мир. И думаю о том, что под ним, под тонким слоем почвы и травы, под асфальтом и щебнем, под известняком и глиной, обитает нечто. Нечто, что не спит. Нечто, что ждёт. Нечто, которому шестьсот миллионов лет, которое пережило все вымирания, все ледниковые периоды, все катастрофы, потому что ему не нужен ни свет, ни воздух, ни тепло. Ему нужно только одно. Чтобы кто-нибудь снова открыл дверь.